Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1979-04 (страница 34)
«Проблемы реального будущего» – это проблемы коммунистического общества. Построено общество, свободное от насилия, голода, войн, угнетения. Решены «насущные проблемы настоящего» (загрязнение среды и т. д.). Что дальше? Каковы дальнейшие перспективы, цели? В рассказе «Порт Каменных Бурь» я попытался показать внешние цели освобожденного человечества.
В повести «Третье тысячелетие» – цели внутренние. Человек не может быть счастлив, если он прожил одну жизнь. Для счастья нужно множество жизней: надо быть моряком, космонавтом, педагогом, биологом, путешественником, художником, революционером, композитором, инженером, писателем, врачом… И везде на уровне Мастера или Гроссмейстера. Между тем наша цивилизация развивается, опираясь на все более и более узкую специализацию. От отчаяния профессора совершают восхождения на горные вершины, а членкоры летают на дельтапланах, выпиливают шкатулки из дерева или играют в любительских оркестрах.
Центральной проблемой будущего общества станет воспитание универсального человека, не изуродованного рамками узкая специальности. Об этом и говорится в повести «Третье тысячелетие».
3. Кризис (без кавычек) фантастики – очевидный факт. «Классическая» фантастика (космические полеты, пришельцы, роботы, путешествия во времени и т. д.) достигла вершины где-то в 50-х годах.
Волна этой фантастики шла впереди начинающейся научно-технической революции, предвосхищала ее, воспевала или проклинала… А потом поднялся вал научно-технической революции. И фантастика лишилась способности удивлять: реальные свершения НТР кое в чем затмили фантастику, а главное – приучили людей к мысли, что все возможно. Звездолеты, далекие планеты, бластеры, роботы, силовые поля, телепатия – весь этот традиционный антураж за последние 10-15 лет безнадежно устарел. Несколько дольше продержалась фантастика гуманитарная, психологическая («Цветы для Элджернона» Киза), но и она ныне не удивляет, не потрясает, не открывает неведомого.
Некоторые американские авторы (Ле Гуин, Ф. Херберт) ищут выход в увеличении глубины разработки традиционных тем и сюжетов. Описывается, например, чужая планета, описывается подробно, на 1000 страниц; чужой мир воссоздается во всех деталях – со своей историей, культурой, географией, биологией, экономикой… Когда-то многие негодовали: к «Туманности Андромеды» приложен словарь фантастических терминов, зачем это?! В новых романах – сотни страниц приложений: карты, очерки истории планеты, словари…
Резкое увеличение глубины разработки дает новый литературный эффект. Но одновременно столь же резко повышается трудоемкость писательской работы. Чтобы такие «сверхроманы» стали основой фантастики, надо менять отношения автора и издательства. Сейчас издательство, избегая риска, стремится получить готовую вещь, а уж потом не спеша приступить к оплате. Писатель должен (даже для создания обычного романа, не говоря уже о «сверхромане») 3-4 года работать без уверенности, что его труд будет принят и оплачен. Такая практика стимулирует халтуру: автору выгоднее сделать несколько нетрудоемких «скороизготавливающихся» вещей…
Надо отметить, что у авторов «сверхроманов» на фоне тщательно выписанного (и потому очень интересного) чужого мира разыгрываются довольно банальные истории. Видимо, новая форма должна сочетаться с новым содержанием, т. е. нужно ставить сипьные проблемы. А это еще на порядок увеличивает трудоемкость работы.
4. Фантастика включает 10-12 поджанров. Некоторые из них никак не связаны с наукой и техникой. Скажем, блестящий рассказ «Аламагуса» Рассела. Это рассказ о бюрократизме. Фантастика здесь нужна, чтобы придать сюжету космические масштабы и тем самым усилить художественный эффект. А науки и близко нет. Юмористическая фантастика, сатирическая, фантастика-сказка («31 июня» Пристли), приключенческая фантастика -все это практически не связано с наукой. В других поджанрах наука входит в синтез с художественной литературой. Скажем, фантастика-предупреждение. Что стоит предупреждение, если угроза не имеет хотя бы видимости научного обоснования?… Или поджанр «реальные проблемы будущего». Что можно написать о людях-универсалах без серьезной научной проработки иной проблемы?…
Термин «наука» употреблен в вопросе в смысле «точная наука» (физика, химия и т. д.). Между тем, психологическая социология – тоже наука. Поэтому и психологическая фантастика, а тем более фантастика социальная, немыслимы без изрядной доли науки. Мог ли Толстой написать «Войну и мир», не оперируя исторической наукой и не разрабатывая вопросы, входящие в философскую науку!
В вопросе не уточнено – что такое «Техническая» фантастика. Интересно ли было бы человеку, жившему в середине прошлого века, прочитать про телевидение, авиацию, космонавтику, атомную энергию, супергорода ХХ века? Думаю, захватывающе интересно. д разве сегодня не интересно было бы прочитать фантастический (но достоверный!) очерк о XXI веке – о феерической трисекции вакуума, о тонком интеллектуализме жидкого кродуса, о волнующем ликвации актонов и, конечно, о трансфокальной сигма-эростатике (хотя, конечно, это не для детей до 16 лет)… Можно ли не интересоваться будущим? д будущее зависит, прежде всего, от развития науки и техники, это ясно и ежу.
5. Ограничений нет.
6. Неудачный вопрос. Я четыре года работаю со школьниками – веду изобретательский раздел в «Пионерской правде». Много раз проводил викторины по фантастике, давал задачи «на фантастику и фантазию». Я прочитал и проанализировал много тысяч писем. И хорошо знаю, что любители фантастики отнюдь не совпадают с «физиками» (техниками, изобретателями и т. д.). Фантастику читают, прежде всего, любители чтения, «Книжные мальчики и девочки». Из них получается СТОЛЬКО же «ЛИРИКОВ», сколько и «ФИЗИКОВ», Дети – «физики» и «лирики» – тянутся к познанию мира. Фантастика дает им это, открывая необычные стороны нынешнего мира и высвечивая контуры мира завтрашнего, в котором им предстоит жить.
7. Неверным вопрос. Разве во времена Уэллса, Чапека, Алексея Толстого фантастика была дальше от «большой» литературы, чем сейчас? Плохая фантастика всегда далека от «большон» литературы, хорошая фантастика всегда от нее неотделима. Возьмем, например, юмористическую литературу. Марк Твен, О. Генри неотделимы от «большон» литературы. А средние фельетоны «Крокодила» – явно вне «большой» литературы. Так и с фантастикон. Произведения, которые сумеют стать вровень с «большой» литературы, «растворятся» в ней.
Что вообще означает «раствориться»? Выход на страницы толстых журналов! Выпуск книг в издательствах «Советским писатель» и «Художественная литература»? Включение фантастики в школьные программы?… Что еще?
Если речь идет об этом, фантастика неизбежно «растворится». И на здоровье…
8. Какой смысл? 2-3 года – ничтожная мера для литературы. Использовать эту меру – все равно, что выявлять чемпиона по боксу среди жителей двух этажей данного дома. Такие поиски приобретают смысл лишь в масштабах города, области, страны.
9. На любую. Дело не в теме, а в глубине разработки. Как в «большой» литературе: тысячу лет пишут о любви, о войне, о борьбе за власть и т. д. Но глубина разработки возрастает. Бестселлер фантастики 2079 года может быть о чем угодно, но глубина разработки должна резко возрасти по сравнению с 1979 годом.
10. Человеческое мышление проявляется в решении задач. Человек умеет хорошо решать легкие задачи и очень плохо решает трудные задачи (мы их называем творческими). Моя профессия – теория сильного (творческого) мышления. Отсюда мои проблемы: как научить человека сильно мыслить, что это такое – сильное мышление, какие психологические, поведенческие, социальные изменения вызовет распространение сильного мышления… Пишу учебное пособие по развитию творческого воображения – для слушателей Центрального института повышения квалификации (ЦИПI) одного из министерств.
11. Я, к сожалению, не следил последние годы за журналом.
Георгий Гуревич
1. Когда обратился к фантастике. В детстве. Почему? Видимо, склад ума такой. Гены! Дети народ искренний, их не заставишь залпом глотать скучное. Я был преданным подписчиком «Всемирного следопыта» (дедушки «Уральского»), Беляева читал с упоением порционно – «продолжение следует». Приятели мои увлекались Конан-Дойлем или Фенимором Купером, я предпочитал Жюля Верна.
Первую научно-фантастическую повесть написал в восьмом классе. Называлась «Первый гритан». Родители моего героя умирали от зноя в жаркой пустыне, зной повлиял на их гены, и родился у них урод-уродом, большеголовым и лупоглазый. Но потом оказалось, что этот урод – талант, умница и даже не человек, а представитель нового вида, следующего звена. И до чего он додумался? Решил уничтожить человечество, чтобы освободить Землю для себе подобных – гритаев. Автору пришлось его убить.
Повесть не была напечатана… Теперь я думаю, что злость и хитрость – оружие бездарных и слабосильных, а могучий разум должен быть добрым. Он и себя обеспечит, и другим поможет.
2. Да, будущее меня интересует, да, волнует, но это не противоречит интересу и к настоящему.
Между временами нет резкой границы. На самом деле мы живем в трех временах сразу. Вот сейчас, когда я пишу, из окна я смотрю на Кремль. Вижу башни, увенчанные шатрами в XVII веке, значит – живу в допетровской Руси. Но на эти же башни будут глядеть (может быть, из того же окна) непредставимые люди XXII века. Значит, я и с ними живу в одном городе.