Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1979-02 (страница 12)

Мне тоже удалось внести свой вклад в это прекрасное общее дело. У меня довольно редкий отрицательный резус крови, группа первая. В Ленинграде, в блокаду, я была донором, и, приехав в госпиталь, продолжала сдавать кровь. Спокойная обстановка госпиталя (отсутствие бомбежек и артобстрела), нормальный быт, регулярное питание и лесной воздух, а также проснувшаяся во мне тяга к жизни сделали свое дело. Я посвежела. Исчезли следы блокады в виде цинготных пятен на ногах. Мой здоровый вид явился примером для вовлечения сотрудников в ряды доноров. Вскоре в госпитале образовалась целая группа доноров, которая все время пополнялась, а это позволяло более часто прибегать к переливанию крови раненым.

Все сотрудники госпиталя имели огороды. Мне тоже дали две грядки. Я никогда не занималась огородничеством и, раздумывая, что бы мне посадить, решила подойти к этому вопросу «по-научному». Все ленинградцы болели цингой и поэтому наиболее авторитетный и популярный из витаминов был для нас витамин «С». Я разыскала таблицу с содержанием витамина «С» в овощах и остановила свой выбор на салате. Обе грядки были засеяны салатом, меня пробовали отговорить, но я была непоколебима. И вот показались первые трогательно-нежные листочки. «Пусть подрастут», – решила я. Под моим заботливым уходом листочки выросли быстро. Можно приступить к их употреблению. Но с чем есть салат? Сметаны у меня не было, яиц тоже. Я покупала снятое квашеное молоко и заправляла им. Сначала было ничего, а потом я принимала эту пищу как отвратное лекарство. Стала угощать салатом весь госпиталь, но все улыбались и вежливо отказывались, даже больничная кухня. И хотя я надолго возненавидела салат, но он помог мне покончить с цингой навсегда.

Раненые

Однажды среди очередной партии больных из прифронтового госпиталя прибыл ленинградский студент Леня Паюпу, 22 лет, эстонец по национальности, но прекрасно говорящий по-русски. Родители его были в блокированном Ленинграде, и он ничего не знал о их судьбе. Несмотря на тяжелую болезнь – открытый туберкулез горла и желудка, он был жизнерадостен, остроумен и сразу завоевал симпатии персонала и больных. Однако вскоре его отправили в другой госпиталь, где лечили Туберкулез. После отъезда Лени пришло письмо от его родителей, которые разыскивали сына и справлялись о его здоровье. Я написала письмо в адрес начальника госпиталя, куда был отправлен Паюпу, с запросом о его здоровье. Ответ пришел от самого Лени в шутливом тоне: «т. Шеховцева, открытку Вашу получил, исполняю вторую половину Вашей просьбы и сообщаю, что Паюпу Л. К. пока еще дышит, чего и Вам желает. Состояние здоровья по пятибалльной системе на 3. Держится бодро, чудит, дерзит. Одним словом, врачи ждут не дождутся, когда черти его возьмут, но, судя по нему, с чертом он, кажется, в ладах. Бедные врачи!- Ходит он или лежит? Он делает то и другое, но все в свое время. Ночью лежит, а днем ходит. Впрочем, ночи сейчас темные, разве уследишь?»

Это было перед Новым годом. Всем нашим сотрудникам выдали дополнительный паек: яблоки, мандарины, конфеты. Мы решили порадовать наших «эвакуированных» и собрали им посылочки, добавив кое-что от себя. Я, например, послала две зубные щетки, которые были тогда дефицитом, и обе они попали почему-то в посылку Л. Паюпу. Он писал:

«Перед самым сном вдруг приносят мне пакет. Я даже растерялся. Оказывается, это целая посылка. Спасибо. Теперь чищу зубы утром одной щеткой, вечером – другой. Бедные зубы! Известно, что родителя мои живы, я уже получил от них весточку и был этим потрясен, так как считал их погибшими!!!»

Вскоре его отправили в Ленинград, к родителям. Мы переписывались. Здоровье Лени становилось все хуже и хуже. По настоянию врачей, он лег в тубинститут. В письме мрачно шутил:

«Вот уже девять месяцев, как я болею. За это время целого человека на свет производят, а меня готового починить не могут. Разве это справедливо?»

День снятия блокады застал его в тубинституте. Салют и ракеты – поистине праздничную картину видел он из окна.

«В такие дни живешь и не можешь принимать участие в борьбе – обидно до слез», – писал Паюпу.

А еще через некоторое время пришла от него маленькая открытка, уже из дома. Он писал:

«Все. Лежу. Ляля, самое ценное на сеете – это здоровье. Береги его. Прощай!»

Я послала телеграмму его родителям, спрашивала о здоровье их сына. Ответ состоял из двух слов: «Леню похоронили». Так погиб Леня Паюпу, чудесный, одухотворенный юноша, талантливый и жизнелюбивый. В его истории болезни было записано: «Был на фронте. Долго стояли в воде…»

А вот и радостный случай из тех времен. В госпитале лечился курсант Военно-воздушной академии Миша К. По роду своей работы я должна была присутствовать на врачебных комиссиях. После обсуждения ранения Миши К. медики вынесли такое заключение: «Напишите ему переосвидетельствование через двенадцать месяцев, все равно больше полугода он не проживет». Я забрала его документы и пошла реветь на свое рабочее место. И вот в 1956 г. через 13 лет, когда я уже была в Ленинграде, в квартире раздался звонок. Я открыла дверь и… отшатнулась. На пороге стоял Миша К. Живой! Это было непостижимо! Я потащила его в комнату, и он рассказал мне о своем чудесном излечении, об учебе, о работе. Он жив и сейчас. Живет в Москве, работает, женился. Мы переписываемся вот уже 22 года, и в письмах у нас часто встречается одна фраза: «А ты помнишь?»

Года два тому назад я присутствовала в ленинградской больнице, которая в это время была дежурная и Принимала больных. Боже ты мой, какая была неразбериха! Того не было, этого не хватало. И невольно вспомнился мне мой госпиталь. Казалось бы, тяжелое военное время, но как четко, с какой ответственностью выполняли все службы свои обязанности – хозчасть, пищеблок, медики.

В госпитале был только один хирург – Александр Иванович Халтурин. Сколько он работал? Трудно сказать. Столько, сколько надо. Всегда жизнерадостный, энергичный, он вселял раненым уверенность в предстоящих результатах. И, действительно, операции его всегда проходили успешно.

Главный терапевт Арсений Антонович Ковалев был очень похож на Чехойа и внешне и внутренними качествами. Та же мягкость, интеллигентность и в то же время непримиримость к недостаткам. Никто не умел так хорошо успокоить, утешить и ободрить больного, а при необходимости привести к порядку, как Арсений Антонович Ковалев.

А медицинские сестры! Сколько любви, Заботы и бессонных ночей вкладывали они При уходе за ранеными. Поистине трудно представить себе более благородный и благодарный труд, чем труд медика вообще, а в годы войны в особенности.

В госпитале было Несколько палат для заболевших работников ближайших заводов и предприятий» которые по соответствующим путевкам принимались в госпиталь. И вот однажды из города приехал на излечение тридцатипятилетний инженер» Он был высокого роста, Строен. Волосы темные, гладко зачесанные назад. Он болел абсцессом левого легкого – последствие фронта и окружения.

За корпусами госпиталя шла очень красивая дорога на озеро. Как-то я шла по ней и увидела этого инженера. Он шел навстречу, читая книжку. Мы поздоровались и стали разговаривать. Он оказался удивительным собеседником. Его жизненный опыт был богаче моего, он был умен, но держал себя так, что я не ощущала в разговоре этого превосходства. И незаметно для себя Как-то поднималась до него.

Все мое существо, задавленное блокадой, горем, голодом, воскресло навстречу жизни» радости и счастью! Счастье! Все 45 дней были полны такого чистого прекрасного счастья, за которое можно отдать всю оставшуюся жизнь.

Однажды мы собрались на озеро. Оба были в хороших драповых пальто, и вдруг нам стало жарко. Он предложил: «Давайте оставим пальто в доме, а обратно пойдем" и возьмем». И вот мы зашли в первый попавшийся дом (дорога шла через поселок) и попросили разрешения оставить пальто. Старушка-хозяйка смотрела на нас удивленными глазами. Дело в том, что в те времена вещи ценились очень дорого. Моя месячная зарплата по рыночной стоимости равнялась двум моточкам мулине. Но нам, влюбленным, все кругом казались честными и прекрасными, и старушка оправдала наше доверие.

В другой раз он предложил посмотреть город, в котором жил и работал. Мы поехали. В городе зашли в кино. Показывали войну. Мы посидели пять минут, переглянулись и решили уйти. Когда вышли на лестничную площадку» в глаза ударил яркий луч солнца. Это был восхитительный контраст с тем, что мы видели в зале. Он взял меня под руку, и я с восторгом подумала: что надо человеку для счастья? Чтобы не было войны, чтобы вот так с неба светило солнце, а рядом был горячо любимый человек!

Срок лечения неумолимо приближался к концу и наконец наступил. Он уехал. Но любовь не прекратилась. Он часто приезжал ко мне в госпиталь, и я была счастлива. Его болезни я не придавала особенного значения, так как он прекрасно выглядел, а я сама была молода и здорова, а он писал: «Я знаю, что ты способна устроить семейное счастье. Я вижу тебя здоровой, веселой, любящей, но я больной человек, со мной все может случиться и жизнь твоя будет испорчена». Я поехала к нему в Ч. Он похудел, но для меня оставался все тем же – те же чудесные любящие глаза, та же милая, чуть смущенная улыбка, Мы погуляли, пошли на футбол. Он Смотрел на футбол» а я… умирала от горя. Потом мы простились.