Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1979-02 (страница 11)
Чтоб миру первый подарить листок.
Проснитесь же! Сегодня спать
нельзя:
Жизнь началась. Не может быть
иначе!
И горькая усталая земля
Смеется и от счастья плачет.
После блокады
Мне было 20 лет. Я жила с мамой «а Петроградской стороне. Последний оборонный рубеж проходил в Купчино-Шушарах. Там рыли противотанковый ров. Это было уже зимой, и замерзшую землю долбили ломом.
Все «окопщики» ездили ночевать домой. С Витебского вокзала небольшой состав возил нас на работу и обратно. График подачи состава был довольно свободный, поэтому часто, прождав несколько часов и окоченев от холода, мы шли домой пешком.
Я и сейчас не пойму, как хватало сил усталым, голодным, закоченевшим людям добираться до дому. Например, мне – из Купчино на Петроградскую сторону. В это время с немецкой аккуратностью производился обстрел города. Я проходила мимо Марсова поля и мне никак не удавалось до обстрела проскочить Кировский мост. Тревога заставляла скрываться в бомбоубежище.
И вот однажды, сидя там, я услышала позади себя: «Когда все это кончится, кто-нибудь положит на музыку все эти звуки и наши мучения. Это будет прекрасная музыка».
Сказано было так необычно и вдохновенно, что я не захотела обернуться, чтобы не разочароваться в образе говорившего. Разговор о музыке в часы артобстрела!
Блокада… Когда она началась? Трудно даже сказать – все выходило из строя как-то постепенно. Сегодня автобус шел, завтра он уже стоял, уткнувшись носом в сугроб. Перестал работать водопровод, потом не стало электричества, топлива.
А с продуктами? На руках были карточки, где аппетитно написано: крупа, мясо, сахар, жиры. Практически в декабре сорок первого и январе сорок второго карточки не отоваривались. Чтобы жить, нужно было что-то есть. И- тут «помогли» мне окопы. В Ленинграде давно уже перевелись собаки, кошки, птицы, а в Купчино-Шушарах до войны был совхоз. Там водились еще собаки и кошки. Но их не кормили, и они подыхали с голода. Однажды мне «посчастливилось» найти такую кошку. Я положила ее в мешок и привезла маме. А что делать дальше? Надо снимать шкуру. Содрогаясь от отвращения, я сделала это. Дальше было уже легче – голодный человек видел мясо. И какой суп был из первой кошки! Казалось, силы так и вливались в изголодавшееся тело. Потом мне помогли найти еще несколько кошек и собак.
В Купчино было капустное поле. Капусту давно сняли, а листья – хряпа – остались. Поле почему-то было заминировано, и все знали это, но смерть – всюду, и поэтому к еще одной ее угрозе относились равнодушно, собирая хряпу. Время от времени кто-нибудь подрывался, но это уже не вызывало особых эмоций. Мешок с хряпой несли домой на щи. Щи из кошки с хряпой для тех времен были роскошью. В особенности, если учесть, что тогда на иждивенца выдавалось по 125 граммов хлеба, а на рабочего – четвертушка килограмма. Бомбили нас на окопах ежедневно. Каждый день с поля уносили убитых и раненых, остальные продолжали работать, если можно так назвать человеческие усилия, с которыми голодные, истощенные люди поднимали и опускали лопаты на замерзшую землю.
И вот однажды произошел такой случай. Мы увидели летевший прямо на нас немецкий самолет. Он шел настолько низко, что видна была ехидно улыбающаяся физиономия летчика. Вдруг самолет что-то сбросил. «Бомба», – решили мы и присели в своих окопах. Однако взрыва не последовало, и мы стали потихоньку открывать глаза и поднимать головы. На месте предполагаемой бомбы мы увидели булку хлеба! Настоящую довоенную булку, вкус которой мы уже давно забыли.
Все уставились на хлеб, но никто не тронулся с места и не сделал попытки завладеть им. Тогда из окопа вылез бригадир, поднял булку и с остатка сил швырнул ее вслед удаляющемуся самолету. Все одобрительно молчали. Нам стала понятна причина ехидной улыбки немца: расчет был на то, что из-за булки мы передеремся друг с другом.
…Помню, как бомбили основные продовольственные запасы – Бадаевские склады. По улице рекой лилось растительное масло, патока и другие жидкие продукты. Все остальное было перемешано с землей. Именно после бомбежки Бадаевских складов город ощутил на горле костлявую руку голода. В дополнение ко всем бедам в конце сорок первого нагрянули сильные морозы. Нам, окопщикам, уже не хватало своих теплых вещей – голодный человек замерзает быстрее, – их одалживали у родных и знакомых.
Приходя на рытье окопов, мы часто не узнавали друг друга – исхудавшие, немытые, прокопченные дымом времянок лица, закутанные в бесконечные одежды, казавшиеся бесформенными, фигуры. И глаза… глаза, в которых отражались все ужасы блокады.
Примерно так выглядели не только мы, окопщики, но и все ленинградцы в то страшное блокадное время.
В холодном кольце
Блокадному городу нужна была кровь для больных и раненых. Я стала донором. Перед каждой дачей крови донор получал обед из трех блюд. Об этом обеде начинали мечтать задолго до сдачи крови и так же долго вспоминали его. Кровь брали только у здоровых (хотя бы относительно) людей. Обнаженный донор представал перед медицинской комиссией. Учитывая обстановку, врачи не были очень придирчивы, тем не менее «отбраковка» была большая. У всех ленинградцев, даже у поваров, была цинга. Зловещие темные пятна на ногах были у всех. Доноры с резко выраженными симптомами цинги к даче крови не допускались.
Однажды я была свидетельницей такой душераздирающей сцены: врачи забраковали одну пожилую женщину, сдававшую кровь уже несколько раз. И вот эта женщина бросилась к ногам членов комиссии с криком и плачем: «Ради бога, – кричала она, – возьмите хоть последний раз. Они умрут без меня, они ведь еще маленькие!» Дело в том, что донорам давалась дополнительная продуктовая карточка.
Блокада предельно обнажила сущность человеческих душ. В семьях, спаянных узами любви и заботы друг о друге, каждый старался оторвать от себя кусок для близкого человека, этим особенно отличались матери. Навсегда запомнилась мне мать, спасавшая свою семью от голода собственной кровью.
Для спасения жизни не жалели ничего. Не было дров – жгли мебель, книги… Не было еды – меняли все, что можно было обменять на пищу. На Загородном проспекте долго висело объявление: «Меняю 3 м фланели и примус на кошку». Видимо, это было все, что осталось. Объявление висело долго, обтрепалось, пожелтело, а потом пропало, быть может, одновременно с жизнью хозяина.
Истощенный организм моей мамы не выдержал постоянного напряжения нервной системы, и она умерла. Теперь меня никто не ждал. Дом встречал холодом. Растапливать времянку нечем, да и сил не было. Так и ложилась спать, положив на себя все, что может согреть. В день маминых похорон стоял сильный мороз. На кладбище въехал грузовик и остановился недалеко от маминой могилы. Он был чем-то наполнен доверху и закрыт брезентом. С грузовика соскочили несколько человек, встали друг от друга на расстоянии полуметра, сняли брезент и… открылось страшное зрелище. Грузовик был заполнен трупами. Их стали передавать, как дрова, и сбрасывать в вырытую огромную яму. Волосы у трупов были взлохмачены, замерзшие руки и ноги торчали в разные стороны. Было страшно. Чтобы похоронить в отдельную могилу, была установлена твердая «такса» – хлебная и продовольственная карточки покойного.
Выходные дни были самыми голодными. Нужно иметь огромную силу воли, чтобы не съесть сразу дневную норму хлеба. В кухне, куда я перебралась, были три полки. Чтобы достать что-либо с самой верхней, надо было подставить стул. И вот я прятала хлеб в самый дальний угол верхней полки в надежде, что будет трудно его достать. Однако куда труднее было побороть в себе желание достать хлеб. Третья полка целый день приковывала мое внимание.
В это тяжелое время мои соседи по квартире собрались эвакуироваться на Урал к своему брату, который работал в госпитале. Они были очень истощены и слабы, а так как я периодически подкреплялась хряпой, кошками, даже была донором и могла оказать какую-то помощь – они пригласили меня с собой.
Ехали мы в товарном вагоне две недели. Это было очередное тяжкое испытание. Если бы я знала, сколько радости ждет меня на Урале, насколько легче переносилось бы все то, что было!
Госпиталь
Госпиталь, в который мы приехали, был расположен в живописном лесу. Квартира брата моих попутчиков находилась на территории госпиталя. Это была обыкновенная чистая трехкомнатная квартира с человеческими условиями быта, но мне, после ужасов блокады, она показалась прекрасным дворцом.
Хозяева квартиры приняли меня на правах члена семьи, и я удивительно легко и просто вошла в эту семью. Я не имела медицинского образования и поэтому стала работать медицинским статистиком в медкабинете. Медики и больные относились ко мне тепло и доброжелательно.
У госпиталя был отличный начальник – майор медицинской службы Гавриил Семенович Шапшал, который по мере своих сил и возможностей обеспечивал сотрудникам нормальный быт и питание, а это позволяло ему требовать с них хорошую работу, чтоб возвратить фронту максимально возможное количество бойцов.