Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1961-07 (страница 17)
– Интересно, новая гипотенуза, – задумчиво сказал Дима. – Диверсанты грызут бок кутасу, доказывая свою принадлежность к тиграм. Так?
Мы долго смотрели на растерзанный труп кутаса. Все-таки кто же это? Люди?… Тигр?…
Николаев сиял. Да и я начал понимать его. Загадочные следы. Здесь было над чем поразмыслить, было в чем проявить себя.
От места, где был убит кутас, Наль видимо по крови, взял след. Километр за километром прошли мы скалистое взгорье, обогнули с юга Кара-куль и на песчаном берегу этого озера потеряли след.
Он исчез, словно канул в воду!
– Надо полуостров осмотреть, – сказал Николаев. – Предлагаю задержаться на перешейке до утра, а с рассветом – за дело. Через озеро это не только человек, а и птица не рискнет перебираться в ночную пору. Нарушители в мешке. Вы дежурите здесь, а мы тем временем на заставу съездим за людьми. Хорошо?
День угасал. Вечернее красное солнце, прокатившись вдоль вершин хребта, ушло за снежные пики, и долину заполнили фиолетовые тени. Оранжевым светом играли облака. Но вот погасли и они. Над нами одна за другой стали вспыхивать звезды.
И вдруг с полуострова, уже погруженного в ночь, раздался неистовый хохот. Он становился все громче и громче, дошел до визга и внезапно затих.
– Шакалы хохочут, – сказал Дима, толкая меня под локоть. – Они, вероятно, двигаются вместе с тигром. А что, если это на самом деле диверсанты?…
Всю ночь мы не спали, тряслись от холода и, нужно сознаться, от страха.
Потихоньку дул ветер, и кругом раздавались какие-то шорохи: то сухая трава шелестела, то в камнях что-то шумело. Мы напряженно всматривались во все стороны. Глаза страшно устали. Нам теперь мерещилось все – и звери, и собаки, и люди, что воровски подкрадывались из-за камней.
С первыми лучами солнца прибыли Мулик и пограничник. Мулик сообщил нам, что Николаев обшаривает окрестности, что уже в стоге сена он обнаружил одного из перешедших границу, что пограничники просят нас покараулить еще некоторое время перешеек.
Мулик привез нам кое-какую еду и полушубки. Пока мы ели, он развлекал нас рассказами о работе кинематографистов, о специфике кино, о сложности оригинальных съемок. Без особых происшествий прошли день и вторая ночь.
Под утро Наль начал проявлять признаки беспокойства. Он так и рвался в дальний конец полуострова.
И мы решили рискнуть. Налегке пересекли полуостров и на сухом песчаном берегу обнаружили широкие круглые еледы. Кругом было множество мелких, похожих на собачьи, – это шакалы сопровождали своего повелителя.
Через два часа подъехал конный отряд для прочесывания полуострова.
– Тигр этот – плод твоего воображения, – сказал Диме Николаев. – Задержанный нарушитель подтвердил, что его напарник ушел к центру Памира. Этого второго нарушителя надо обезвредить как можно скорее. Идете с нами?
– Конечно! – в один голос согласились мы.
Наш отряд был малочисленен, но пестр: щеголеватый Николаев, застегнутый на все пуговицы, выбритый и в начищенных сапогах; неряшливый, щеголявший нарочитой небрежностью в костюме Дима в штурмовке и горных ботинках на триконях; Мамат в халате и белой киргизской шляпе; я в шерстяной фуфайке и лисьей шапке-малахае; пограничники. Мулик с нами не поехал: он забыл где-то кассеты и хотел непременно взять их, а затем догнать нас.
– Боюсь, что нам достался самый расхлябанный и самый отсталый кинематографист, – сказал Димка, провожая глазами сутулую спину ерзающего в седле Мулика. – Вряд ли он станет нас догонять…
Отойдя от Кара-куля, мы шли вначале по бесконечным моренам, заполнявшим долину Акджилга. Пологие холмы однообразно буры, кое-где в низких местах растут жалкие кустики. Вокруг долины бурые и безжизненные горы. На них, чуть выше, лежали, серебрясь, фирновые поля; еще выше ослепительно сияли ледники.
Стало прохладно. От реки Кукуй-бельсу отряд наш двинулся в горы. Наль, с самого начала взявший след, вел, не останавливаясь. Но, признаться откровенно, спешить мне не хотелось. Если где-то поблизости от нас укрывался диверсант, то совсем не просто было его обезоружить. А если тигр? Я не раз слушал всевозможные рассказы о тиграх и знал, что хищник бросается на человека только защищаясь или защищая тигренка, но тем не менее…
Солнце грозило вот-вот спрятаться за дальние отроги хребта. Мы решили засветло выбрать место для ночевки. Спорили, спорили и порешили так: разжечь костер в овраге, поужинать у огня и, оставив одного дежурного с лошадьми, всем устроиться на открытой площадке – в случае нападения мы могли быстрей обнаружить противника.
В спальном мешке было уютно и тепло. Я задремал было. И вдруг над притихшими скалами пронесся дикий хохот, Все повскакивали на ноги. А хохот вновь и вновь будил тишину. Мы с Николаевым переглянулись. Взволнованное лицо пограничника заставило меня внимательнее прислушаться к странному смеху. И мне показалось, что в этом хохоте есть что-то искусственное.
– Все-таки действительно очень непонятный звук! – как бы разделяя мои мысли проговорил Дима. – Очень непонятный.
Хохот затих. Час-полтора мы бодрствовали, ожидая чего-то, а затем, сморенные усталостью, крепко уснули. Перед самым рассветом меня разбудил Мамат и, сдав дежурство, сказал, забираясь в спальный мешок.
– Он опять ночью кричал!
– Хохотал?
– Нет, другой кричал. Ревел он, как барс. Далеко ревел, у перевала…
С восходом солнца мы сразу же двинулись в путь. Часа четыре Наль вел нас по прямой. В одном из ущелий он вдруг остановился, потоптался на месте, принюхиваясь, и решительно свернул в узкую теснину, по которой в Кукуй-бельсу вливался небольшой приток. Здесь, на береговом лужке, на зеленой траве мы опять обнаружили огромную растерзанную тушу кутаса. И странно: как и прежде, шея и голова животного были не тронуты.
Осмотрев каждую скалу и ничего не обнаружив подозрительного, мы стали подниматься по склону горы к перевалу. Подъем был труден. Копыта лошадей скользили по щебню. С каждым метром высоты чувствовалась нехватка кислорода.
Четыре тысячи семьсот метров! Мы располагаемся на каменистой площадке отдохнуть и полчаса лежим без движений, как мертвые.
Четыре тысячи девятьсот метров! Мы делаем всего по четыре-пять шагов, а затем подолгу стоим, отдуваясь.
Дима остался без лошади: она свалилась в пропасть. Дима успел выброситься из седла и ухватиться за выступ гранита. На гребень карабкались по снегу, мешали крупные кальдоспоры – высокие игловидные выступы из снега, встречающиеся на фирнах – их рубили, чтобы пройти и нам и лошадям. Наконец, достигли вершины.
Первый ожил Дима. Он подошел к самому обрыву и вдруг весело закричал:
– Господи Исусе! Смотрите-ка!… Вот ведь никак не ожидал! Наш кинематографист штурмует горные пики!
И действительно, таща за повод измученную лошадь, на перевал взбирался Мулик.
Я оглядел окрестности. Поразительная картина открылась передо мной. Солнце горело на гладких обтаявших ледниках. Снег искрился ослепительно, и, куда ни посмотришь, высились гребни гор. Они тянулись к небу острыми пиками, белыми заснеженными шапками. Что-то чарующее было в суровой красоте их.
На площадке появился Мулик и, тяжело дыша, начал рассказывать о мытарствах, которые пришлось ему испытать, догоняя отряд. На самом захватывающем эпизоде, который украсил бы любой выдающийся приключенческий фильм, излияния Мулика прервал могучий рев. Он шел из глубины ущелья и разрастался с каждой минутой, заполняя воздух, – отвратительный, страшный. Сколько он длился? Не знаю. Но я подумал, что, может быть, рев этот предназначается для того, чтобы парализовать жертву страхом, довести ее до столбняка.
– Не то тигр, не то собака Баскервилей, – пробормотал Дима. – Ну, теперь-то ты убедился? – спросил он у Николаева.
Лейтенант пожал плечами:
– Знаешь, а все-таки в нем слишком много металла. Это какая-то особая труба. Да и, скажи на милость, разве тигр так ревет? Ведь нет же! Это что-то совсем другое.
И Николаев был, пожалуй, прав: рев настоящего тигра слабее, мелодичней.
– Снимать будешь? – спросил я Мулика.
– Разве можно заснять рев?
– Не рев, а горы, наш караван, ну, вообще вид!
– При таком освещении?! – уничтожающий взгляд Мулика досказал мне остальное. – Надо знать законы кино.
Я не стал спорить: специалисту виднее, что и как снимать. Николаев приказал осмотреть и проверить вьюки, подогнать седла. Наш отряд, миновав гребень перевала, направился в Биляндкиикскую щель.
К вечеру начались несчастья: Наль потерял след. Было ясно, что тот, за кем пес вел отряд, или остался сзади или перешел на другую сторону реки.
Тогда и мы решили форсировать реку вброд. Мало кто представляет себе, что значит переправляться через горную речку, которая мчится со скоростью курьерского поезда. Течение так сильно, что, подчиняясь его порыву, по дну реки непрерывно перекатываются многопудовые валуны. Подскакивая, как медные пятачки на мостовой, они резво несутся по стиснутому кручами гранитному ложу реки. Грохот стоит такой, что не слышно человеческих голосов.
Зная буйный нрав горных рек, мы пересекаем поток чуть вкось. Вода ревет. Лошади наши с трудом удерживаются на ногах. Я, Мамат и Мулик переправились благополучно. А Димка, бравируя, как всегда, позволил своей лошади сойти с переката. И тотчас же вода повалила ее на бок. Николаев попытался помочь Димке. Рослый скакун лейтенанта бесстрашно шагнул с переката в бурлящее пенное мессиво буруна и, подхваченный потоком, вместе с седоком закружился в водовороте.