Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1958-06 (страница 8)
И тетя Лиза в этот же день вечером направилась к Назаровым.
Клава с матерью сидели за столом и перебирали последние запасы гречневой крупы. При виде Фединой тети они переглянулись: в эти дни люди редко посещали друг друга, да еще по вечерам, когда хождение по городу без пропусков строго воспрещалось.
– Лизавета! Ты? И в такой час? – Евдокия Федоровна поднялась навстречу. Все же она была рада своей давней подруге.
Тетя Лиза махнула рукой, присела на лавку, обвела взглядом комнату и вдруг заплакала. Заплакала беззвучно, не спеша, вытирая ладонью одутловатые морщинистые щеки.
– Тетя Лиза! – встревожилась Клава. – Случилось что-нибудь? С Федей?
Тетя Лиза заплакала еще сильнее. Потом, не стыдясь своих слез, шумно перевела дыхание и в упор, почти с неприязнью остановила свой взгляд на Клаве.
– Ишь ты, почуяла! Пока-то еще ничего не случилось, но беда не за горами… Вот-вот грянет. – И она пересказала все то, что узнала от Аллы Дембовской.
Евдокия Федоровна тихонько ахнула, Клава прикусила губу: и зачем только Сушков связался с этой дочкой бургомистра.
– А ведь это твоя работа, Клаша, – заговорила тетя Лиза. – По твоему навету Федя в пекло-то лезет…
– Что вы, – растерянно забормотала Клава. – Я-то при чем…
Глаза у тети Лизы вновь набухли слезами.
– Не сманивай ты Федю… Не толкай его в беду. Он же каждому твоему слову верит. Скажи ты ему, чтобы не лез он в эту свару. Он же молодой, ему еще только жить начинать. А вы же песчинки, зернышки маковы, куда вам супротив силищи басурманской. Сомнут вас, в прах развеют. Ну, втолкуй ты Феде, чтобы он тихо жил, неприметно. Пощади ты его.
По телу Клавы прошел озноб. А, может, и в самом деле пожалеть молодых ребят, не звать их на борьбу с захватчиками, дать им отсидеться в сторшке в ожидании лучших дней, но только чтобы такие люди, как тетя Лиза, были спокойны. Но как.можно так думать, если кругом рушится самое дорогое и заветное, чем жила до сих пор молодежь. И разве Федя по чужой воле вступил в подпольную организацию. Он пришел туда по велению своего сердца, по зову совести, как пришли тысячи и тысячи юных патриотов в Красную Армию и партизанские отряды. Так думала Клава, собираясь спокойно и толково объяснить все это Фединой тетке.
– Клаша, голубушка! – умоляюще продолжала тетя Лиза. – Христом-богом тебя молю. Пощади ты моего Федюшку. Хочешь, в ножки тебе поклонюсь?…
Клава вскочила. Лицо ее пошло пятнами.
– Как вам не стыдно!… – вскрикнула она. – Русская женщина!… И такие слова!
– Погоди, дочка, – остановила ее мать, сидевшая до сих пор в глубокой задумчивости.
Чувствуя, что Клава сейчас наговорит лишнего, она обернулась к Фединой тетке.
– Послушай, Лизавета… Ты говоришь, молодым жить нужно. А как жить, если дышать нечем, если им на шею петлю накинули. Так как же эту петлю не сорвать, как не поднять руку на того, кто тебя душит. А ты над своим племянником, как клуха, трясешься… Я ничего не знаю, что делают молодые люди. Они нам этого не скажут. Но если они что-то и делают во вред врагам, то я только помолюсь за них. И благословлю от всего сердца. Так-то, Лизавета.
Федина тетка с удивлением подняла красные опухшие глаза, словно видела подругу впервые. Евдокия Федоровна присела с ней рядом. Клава незаметно вышла в сени: может, старые женщины лучше поймут друг друга…
Через полчаса Евдокия Федоровна проводила тетю Лизу домой.
Клава вошла в комнату и крепко обняла мать.
– Спасибо, мама! Ты все-все понимаешь…
– С такими дочками, как вы с Лелей, всему обучишься, – вздохнула Евдокия Федоровна, и глаза ее затуманились.
– Леля на фронт ушла… Ни слуху от нее, ни духу. А ты здесь для себя войну нашла… Как по острому ножику ходишь.
– Да ну же, мама… – взмолилась Клава. – Знаешь, как я слез боюсь…
– Ладно, утру сейчас… А ты все же поосторожнее будь. Не одна ведь… ребята с тобой.
– Знаю. – Клава поспешила переменить тему разговора и спросила, что же делать с тетей Лизой?
– Тяжело ей… Совсем немцы голову задурманили. Думает, что их засилью конца не будет.
«А мама права, – про себя согласилась Клава, – плохо еще наши листовки до людей доходят».
На другой день Клава встретилась с Федей и спросила его, как он ладит с тетей Лизой. Федя смутился и вынужден был признаться, что жить с ней в одном доме стало совершенно невозможно: тетка следит за каждым его шагом, готова держать взаперти, выдумывает всякие страсти-мордасти, будто его ищут по городу полицаи.
– Кстати сказать, ты сам в этом виноват, – Клава напомнила ему историю со стрельбой из винтовки, о встрече с Аллой Дембовской.
– Ну, и накрутили всякого, – ахнул Федя и объяснил, как было дело в действительности.
– А с этой Дембовской вопрос решенный. Я ее больше видеть не желаю. Веришь ты мне?
– Верю, – кивнула Клава. – А за случайный выстрел придется тебе отвечать перед штабом. Так подпольщики не работают. И за Петьку с тебя спросим… Почему за мальчишкой не следишь?
– Отвечу! – хмуро согласился Федя и вновь с раздражением заговорил о тетке. – Не могу я с ней жить. К Димке Петровскому переберусь… Он приглашает.
– Никуда тебе перебираться не надо, – твердо сказала Клава. – Продолжай жить дома. И будь с теткой помягче, поладь с ней. Сделай вид, что остепенился. Со мной пореже встречайся, – и она рассказала о своем разговоре с тетей Лизой.
– Да тетка мне руки свяжет, ходу не даст, – взмолился Федя. – Она мне даже работу подыскала – помощник киномеханика в офицерском клубе… Через какого-то знакомого. Да чтоб я фрицам фильмы крутил…
– Очень хорошая работа! – перебила его Клава. – В клубе нам давно нужен свой человек. Да и вообще нашим ребятам надо поближе к немцам на работу устраиваться… Мы уж говорили об этом…
Через несколько дней Федя начал работать в офицерском клубе помощником киномеханика.
Жить становилось все труднее. Немецкие патрули и полицаи то и дело проводили облавы, вылавливали юношей и девушек и гнали их на работу: на торф, на стройку узкоколейки, на ремонт шоссе, нередко полицаи заявлялись на квартиры, проверяли прописку в паспорте, требовали отметки биржи труда о месте работы.
Клава уже дважды отсиживалась в сенях в темном душном чуланчике, пережидая, когда уйдут непрошенные гости.
Как-то раз к Назаровым зашла мать Тимошки Рыжикова – Севастьяниха. Она работала теперь в домоуправлении и ревностно следила за пропиской жильцов и получением продовольственных карточек.
Клава, заметив через окно приближение Севастьянихи, еле успела юркнуть в чуланчик.
Переступив порог комнаты, Севастьяниха, высокая пучеглазая женщина с рябым лицом, истово перекрестилась на передний угол, хотя там не было ни одной иконы, потом строго оглядела комнату и обратилась к Евдокии Федоровне.
– Опять Клашки нет. Где это она скрывается?
– Должно, на базар побежала, – отводя глаза в сторону и кутаясь в ватник, ответила Евдокия Федоровна. – Пить, есть надо…
– Вот то-то, что надо… А почему девка у немцев не служит, на работу не ходит? Карточку бы получила…
– А кто же без нее за мной, старухой, присматривать будет? Совсем я что-то разваливаюсь.
– Петли петляете… – подозрительно хмыкнула Севастьяниха. – Есть нечего, а Клашка то и дело вечеринки закатывает, патефончики, песни, пляски. Чересчур весело живете, Назаровы.
– Так дочка же молодая,…
– Смотри, допляшется девка, – пригрозила Севастьяниха. – Погонят ее канавы копать. А у тебя, старая, карточку отберут, будешь зубами лязгать…
Выбравшись после ухода Севастьянихи из чулана, Клава застала мать в слезах.
– Опять эта полицаева мамаша раскаркалась… – пожаловалась Евдокия Федоровна. – Все пугает, что тебя из дому угонят. Ты бы уж зацепилась за какую-нибудь работу.
– Я ищу, мама, ищу…
В тот же день, выйдя в определенный час на Великую за водой, Клава натолкнулась на Любу Кочеткову: в эти дни берег реки стал местом встреч Клавы с подпольщиками,
Девушка сидела на белом камне и грустно смотрела в воду,
– Люба, что у тебя? – тихо окликнула ее Клава.
Вздрогнув, девушка поднялась и с виноватым видом рассказала. Сегодня полицай из комендатуры вновь требовал у нее справку с биржи труда и едва не забрал ее на ремонтно-дорожные работы. Люба с трудом упросила повременить еще день-другой. А тут подвернулась Алла Дембовская и предложила ей свои услуги: через отца-бургомистра она может ее устроить служить на биржу труда.
– Ты же знаешь, Алла была моя лучшая школьная подруга, – виновато призналась Люба. – А теперь… теперь я видеть ее не могу… Я ей так и скажу: «Наши придут – вам с папашей первая пуля.
– Глупости… Не смей этого делать.
– Как не сметь?!. – удивилась Люба. – Она же такая… С офицерами якшается…
Клава обняла Любу за плечи.
– Ты пойми… нам очень нужен свой человек на бирже труда… Ты должна обязательно туда устроиться. И пусть это будет через Аллу или ее папашу, пусть хоть через самого Гитлера. Все равно… это же война…
– Значит, идти?!.