Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1958-05 (страница 9)

Клава с нежностью посмотрела на взлохмаченного, с запекшимися губами, в побелевшей от соли рубахе Диму.

Кто бы мог подумать, что этот самовлюбленный, капризный, балованный родителями юноша, всегда чуть снисходительно относящийся к товарищам, был способен на то, чтобы не бросить в пути контуженную старуху.

– Спасибо, Дима… ты… ты настоящий парень… – от души вырвалось у Клавы. – Наверное, есть хочешь?

– Не знаю… Запеклось все внутри. Я лучше домой пойду… Как мать? '

Клава сказала, что Елена Александровна никуда не уехала и продолжает лечить раненых красноармейцев.

– Ты знаешь, что у вас дома Саша Бондарин лежит? Его осколком мины ранило.

– Сашка?! Кооператор?…

– Да-да. И ты, пожалуйста, о родителях ему пока ни слова… Не волнуй его.

– Понимаю, – кивнул Дима, и глаза его вспыхнули. – А знаешь, Клаша, я такого за эти дни насмотрелся… Мне бы сейчас винтовку да гранату… Уж я бы… – Он поднялся и шагнул к двери. – Мать повидаю и уйду… кровь с носу, а к своим проберусь. Обязательно буду в армии или в партизанском отряде.

– Уйду, проберусь… А надо ли это? – задержала его Клава. – А, может, мы здесь пригодимся?

– Как это пригодимся? – вскинул голову Дима.

– Другие-то ребята в город вернутся? Как думаешь?

– Возможно… А что?

– А ты помнишь, где винтовки закопали? – неожиданно спросила Клава.

– Еще бы… На тридцать втором километре, в песчаном карьере. Я даже метку поставил. Зачем тебе?

– А ты подумай… – многозначительно сказала Клава. – И уде, Дима, вот что. Держи со мной связь. Вернутся ребята – сообщай мне. Договорились? – Она проводила парня и наказала, чтобы вел себя осторожнее и не лез на глаза немцам.

Кивнув, Дима скрылся в темноте.

Никуда уж теперь Клава не уйдет из Острова. Да и надо ли уходить? Она ведь не одна. Здесь Петька Свищев с пионера-, ми, задержалась в городе Варя, вернулся Дима, побродят по округе другие комсомольцы и тоже, наверное, вернутся в город. А ведь им нужен старший товарищ, советчик, вожак. Готова ли ты к этому, Клаша Назарова, хватит ли у тебя сил, умения, выдержки?

Утром к Назаровой забежал Петька Свищев, ставший за эти дни се осведомителем.

С мальчишеским проворством он успевал побывать в разных концах города, ловко и безнаказанно пробираясь под самым носом у немцев.

Паренек подмечал все. Он знал, сколько военных машин перешло через мост, какие привезли орудия, у кого квартируют фашистские офицеры, кого вчера доставили в городскую тюрьму.

Сегодня, как и обычно, Петька бесшумно проскользнул по лестнице и, пользуясь азбукой Морзе, осторожно выступал в дверь первые буквы своей фамилия: «Свищ».

– Входи, входи, – Клава пропустила мальчика в комнату. – Уже на ногах, бегунок?… Когда же спишь?

– Мне много не надо… – Петька присел на табуретку у двери и приготовился рассказывать.

– Погоди, погоди, – остановила его Клава, зная, как трудно живется пареньку дома. – Давай сначала поедим…

– Я уже сытый, – сконфуженно отказался Петька.

Клава достала хлеб, вареную картошку, открыла банку консервов, заварила чай, усадила мальчишку рядом с собой за стол, и «сытый» Петька с завидным аппетитом принялся за еду.

– Вот теперь докладывай, – попросила Клава, когда мальчик, отдуваясь, прислонился к стене.

Вначале Петька доложил о том, что в Доме культуры для фашистских офицеров открылось кино, фильмы крутят каждый вечер и во время сеансов в зале стоит оглушительный гогот, словно ржут жеребцы в конюшне.

– Ты уже и в кино побывал? – насторожилась Клава.

– Очень нужно фашистов в кино смотреть, – с презрением отмахнулся Петька. – Да к ним и не пролезешь… Там в дверях часовой стоит.

– Вот так и скажи, – усмехнулась Клава. – Ну, еще о чем доложишь?

Петька озабоченно нахмурил лоб. Вчера в сумерки он видел, как немцы гнали мимо хлебозавода большую колонну русских. Были там молодые парни и взрослые мужчины.

Одного дяденьку Петька даже узнал. Это был Василий Николаевич, учитель рисования. Он сильно изувечен, лицо в синяках, глаз перевязан платком.

– Что ж ты мне сразу об этом не сказал, – рассердилась Клаша. – А куда их погнали, не проследил?

– Кажись, на ремонт дороги. Были такие разговоры.

Клава задумалась. Что же стало с Василием Николаевичем? Ведь Дима Петровский говорил, что тот распустил ребят, велел им действовать самостоятельно, а сам собирался пробраться в Сошихинские леса. Значит, не удалось ему уйти к своим.

– А знаете, кого я еще встретил, – вывел Клаву из задумчивости голос Петьки. – Комсомольцев из истребительного… – он перечислил имена ребят. – Не смогли уехать и обратно в город пришли. Федя Сушков с Капелюхиным тоже вернулись.

– Сушков?… Из Ленинграда? – удивилась Клава.

– Ага! Не приняли их в училище. Федя все про тебя спрашивает…

Клава взволнованно заходила по комнате. Вернулись ребята. Как-то они теперь поведут себя, что будут делать? Надо их срочно повидать, поговорить, что-то подсказать… А первым делом надо повидать Федю.

– Скажи Сушкову, чтобы зашел ко мне… Сегодня же, – обратилась Клава к Петьке. – Или нет… пусть он лучше на речку идет, за водой. Там и встретимся.

– Не может он, – замялся Петька. – Ему из дому выйти не в чем. Штанов нет. Их с Капелюхиным немцы по дороге раздели… в одних трусах оставили. И дома шаром покати: все погорело.

Клава порылась в комоде, достала поношенные лыжные штаны и сунула их Петьке.

– Это Лелькины… Наверное, подойдут. Беги скорее. Скажи, что через час жду его на Великой.

Петька умчался.

Клава направилась к реке, к тому месту, где обычно брали воду для питья.

Не успела она дойти до белесых, вымытых дождями валунов, как вдруг заметила странную процессию. По мостовой, выложенной крупным булыжником, навстречу ей двигалась водовозка. Вместо лошади, в нее был впряжен человек. My чн и сто- бледный, заросший рыжеватой бородой, он, всунув голову в хомут и опустив глаза вниз, с трудом та игл л двуколку с бочкой.

Рядом со скучающим видом шагал высокий дородный полицай. По тротузру вслед за водовозкой шли женщины и ребятишки.

Клава поравнялась с водовозкой и обмерла: в нее был запряжен учитель химии Хайкин.

– Яков Самойлович! – негромко окликнула Клава.

Хайкин судорожно вскинул голову, лицо его, залитое потом, передернулось, в глазах мелькнул испуг, и он вновь опустил голову.

– Проходи, проходи! Чего глаза таращишь? – прикрикнул столица'!, оттесняя Клаву к тротуару.

К ней подбежали Федя Сушков и Петька. Федя был в голубых Лелькиных лыжных штанах и в за ношен ном, явно с чужого плеча пиджаке.

– Что это… К-к-клаша?! – позабыв поздороваться и заикаясь от волнения, заговорил он. – В-в-воду… на учителе!…

– Это они со всеми евреями так… – хмуро заметил Петька. – Яков Самойлович уже третий день воду возит.

Подъем становился все круче. Водовозка подпрыгивала на булыжниках, гремела окованными железом колесами, из бочки выплескивалась вода. Хайкин выбивался из сил. Вот он споткнулся и упал на одно колено. Потом с усилием поднялся, налег на хомут, но тяжелая водовозка вдруг подалась назад. Видимо, испугавшись, что водовозка может скатиться вниз, полицай ухватился за оглоблю и заорал па Хайкина.

Клаша и Федя переглянулись, без слов поняли друг друга и, догнав водовозку, принялись подталкивать се сзади. В ту же минуту десятки мальчишек облепили бочку, и она легко вкатилась на пригорок.

Показалось белое здание городской тюрьмы, обнесенное высоким каменным забором.

Спохватившись, полицай отогнал всех непрошенных помощников, и водовозка скрылась за тюремными воротами.

Клава и Федя направились к реке.

– Вот как встретиться пришлось… – заговорила Клава. – Даже не поздоровались. Видишь, что фашисты в городе делают!

– Тут и слепой увидит, – помолчав, ответил Федя, с трудом приходя в себя. – Я уж многое повидал, пока домой шел. Он рассказал, почему уехал из Ленинграда и как пробирался в Остров.

– Что делать думаешь? – спросила Клава.

– Мы с Капелюхиным вчера Аржанцева встретили, – вместо ответа, задумчиво заговорил Федя. – Он оружие собирает… На всякий случай, говорит…