Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1958-05 (страница 22)
– Мне хочется познакомить тебя с этим замечательным мальчиком – Джеком Лондоном, – сказала мне как-то весной 1900 года моя тетка, с улыбкой в серьезных синих глазах. – Я хотела бы знать твое мнение о нем.
– Хорошо. – рассеянно ответила я. – Когда же?
– Он будет у меня завтра, хотя, пожалуй, слишком рано для тебя. По на днях мы должны встретиться с ним в музее. Я хочу сфотографировать его в алясских мехах для иллюстрации к моей статье. А потом я поведу вас завтракать.
– Вы поведете его завтракать? – возмущенно переспросила я.
– Дорогая, я знаю: у него нет ни одного лишнего цента. Итак, я угощаю вас обоих завтраком в половине первого. Не знаю, что ты о нем скажешь. – добавила она неуверенно, – он так нет похож на твоих знакомых.
Первое знакомство
На следующий день, возвращаясь домой, я столкнулась у входа с тетей, провожавшей какого-то странного гостя. Гость был в потертых велосипедных штанах, в шерстяной рубашке и неописуемом галстуке. В руке он держал старую кепку. Последовало быстрое знакомство в полутемной передней, освещенной сквозь цветные стекла лучами заходящего солнца. Затем явно смущенный юноша легко сбежал по ступенькам крыльца, надвинул кепи на густые каштановые кудри и умчался на велосипеде.
– Это и есть ваш хваленый Джек Лондон? Он не очень-то элегантен, – заметила я.
– Пожалуй, – согласилась тетя. – Но не надо забывать, что он талант, а для таланта костюм не имеет значения. И потом что, наверное, нет другого.
…Войдя в ресторан, я сразу увидала невысокую. темноволосую и синеглазую тетю и рядом с ней гоношу в мешковатом сером костюме, купленном в магазине готового платья и ослепительно новом. На молодом человеке были открытые туфли, узкий черный галстук и новое кепи.
Надо отметить, что это был первый и последний раз, когда нам довелось видеть Джека Лондона в жилете и крахмальном воротничке.
Первое, что мне бросилось в глаза и запомнилось на многие годы, это широко раскрытые, большие, прямые серые глаза, скромная, спокойная манера держаться и, главное, довольно большой, красивый рот с особыми, глубокими, загнутыми кверху углами. И на всем этом какой-то отпечаток чистоты, нетронутости, так странно противоречащий слухам о романтическом, пожалуй, даже сомнительном прошлом этого широкоплечего, двадцатичетырехлетнего юноши, члена опасной оклэндской шайки, пирата, бродяги, авантюриста, золотоискателя… не говоря уже о тюремном заключении, которому он был подвергнут. То, что он был деятельным членом социалистической рабочей партии, меня не пугало, хотя его социализм бмл более суров, более воинственен, чем тот, к которому я привыкла дома.
Не помню, о чем мы говорили за завтраком. Помню только, что он проявил интерес к моей работе, когда узнал, что я материально независима.
…Помню еще два вечера. Я играла па рояле. Потом показывала ему свою «берлогу». Он выказал живой интерес ко всем моим девичьим занятиям: музыке, рисованию, верховой езде и даже танцам.
– Я никогда в жизни не танцевал, – признался ои с сожалением, – никогда не имел времени на такие тонкости. Но я люблю смотреть, как танцуют.
В нем чувствовался острый голод к книгам и к музыке. Я вспоминаю, какими блестящими глазами смотрел он на полки моего книжного шкафа. Много лет спустя эта розовая комната фигурировала в качестве комнаты Дэд Мэзон в романе «День пламенеет»…
Детство Д. Лондона
«Знаете ли вы, какое у меня был» детство? Знаете, что однажды случалось со мной в школе Сан-Педро, когда мне было семь лет? Мясо! Я так изголодался по мясу, что однажды открыл корзинку одной девочки и украл кусочек мяса. Маленький кусочек, в два моих пальца. Я съел его, но больше я не крал. В те дни я, как Исайя, буквально готов был продать право первородства за миску супа, за кусок мяса. Боже мой! Когда другие мальчики от сытости швыряли куски мяса на землю, я готов был поднять их из грязи и съесть. Я не делал этого, но представьте себе развитие моего ума, моей души в таких материальных условиях. Этот инцидент с мясом характерен для всей моей жизни» (Из писем Д. Лондона).
«…Мне было восемь лет, когда я надел первую рубашку, купленную в магазине. Долг. В десять лет я уже продавал на улицах газеты. Каждый цент я отдавал семье и, отправляясь в школу, каждый раз стыдился своей шапки, башмаков, платья. Я вставал в три часа утра, чтобы идти за газетами, а затем – не домой, а в школу. После школы – вечерние газеты. По субботам я работал в фургонах, развозивших лед. По воскресеньям отправлялся на кегельбан и расставлял кегли для пьяных голландцев. Я отдавал каждый цент и ходил одетый, как чучело» (Из писем Д. Лондона).
В 14 лет Джеку пришлось окончательно распроститься со свободой и поступить на постоянное место – на консервный завод в Оклэнле. Здесь царила самая неприкрытая, самая бессовестная эксплуатация детского труда. Мальчики и девочки часами простаивали у опасных машин, не имея возможности отвести от них глаз, чтобы не быть изувеченными. Я привожу цитату из его письма:
«…Работал на консервном заводе, чтобы заплатить за право учения… Я работал на этой фабрике не во время каникул, а круглый год… Заработок был ничтожный, но я работал столько часов, что выгонял иногда до пятидесяти долларов в месяц. Долг] Я отдавал каждый цент. Долг! Я работал в этом аду, простаивая у машин по тридцать шесть часов, а ведь я был ребенком. Я помню, как я пытался сберечь денег на покупку лодки – восемь долларов. Все лето я старался наскрести их. В конце концов, отказавшись от всех удовольствий, я накопил пять долларов. Но матери понадобились деньги, она пришла на завод к машине, у которой я работал, и попросила у меня денег. В ту ночь я готов был покончить с собой… Долг! Если бы я следовал вашему понятию о долге, я никогда не попал бы в высшую школу, никогда не попал бы в университет… никогда. Я остался бы рабочим».
…Он сделался устричным пиратом.
Следующий год был, по его собственному признанию, «годом отчаянного риска», когда он за неделю добывал больше денег, чем впоследствии, в первое время литературной деятельности, вырабатывал за целый год. Он жил полной жизнью, все время играя с опасностью, рискуя свободой и жизнью. Не было, кажется, такого преступления – исключая убийства и мошенничества, – в котором он не был бы повинен в возрасте от шестнадцати до двадцати лет. Он признавался впоследствии, что, если бы его судили по заслугам, он был бы приговорен на сотни лет.
«Несмотря на то, что в атом образе жизни было немало грязного и смешного, представьте себе, что он давал мне, шестнадцатилетнему юноше, охваченному жаждой приключений, насыщенному рассказами о пиратах, морских разбойниках, разграбленных городах, боевых схватках… Это была жизнь, суровая, обнаженная, дикая, свободная, единственная жизнь в этом роде, которая была мне доступна по моему рождению и положению. Больше того. Она заключала в себе обещание. Это быль только начало. От отмелей через Золотые Ворота лежал путь к простору приключений во воем мире, где сражаются не за старую рубашку или украденное судно, но ради высоких целей с романтическим исходом».
Матрос «Софи Сэзерлэнд»
12 января 1893 года он поступил
матросом на трехмачтовую шхуну «Софи Сэзерлэнд» отправлявшуюся к японским берегам и в Берингово море за котиковыми шкурками. На шхуне большинство, экипажа состояло из шведов.
«Эти суровые скандинавские моряки прошли суровую школу. Мальчиками они прислуживали матросам; став матросами, они желали, чтобы им прислуживали мальчики. Я был мальчик… Я никогда не бывал в открытом море, несмотря на то, что был хорошим матросом и знал свое дело… Я подписал условие как равный и должен был держать себя как равный или обречь себя на восемь месяцев адских мучений. На это равенство они и сердились. По какому праву н равен им? Я не' заслужил этой высокой чести. Я Be перенес тех мучений, которые перенесли они, когда были забитыми мальчиками, запуганными юнгами. Хуже того, я был пресноводный моряк, совершающий свое первое морское плавание.
И вот по несправедливости судьбы в корабельные реестры я вписан как равный…
Мой метод был продуман, прост и решителен. Прежде всего, я решил, что, как бы сурова и опасна ни была моя работа, я буду исполнять ее так, чтобы ее не приходилось никому переделывать… Я выходил на вахту первым и уходил последним… Я делал больше, чем приходилось на мою долю».
Но больше всего помогли Джеку его явно выраженное отвращение к малейшему покровительству, любовь к независимости и готовность в любую минуту постоять за себя. «Я производил впечатление дикой кошки, всегда готовой в бон».
Теперь ко всем его прежним занятиям прибавилось еще публичное чтение. Оп выступал в различных клубах и союзах, читал отрывки из своих произведений: «Люди бездны», «Зов предков». Читал об Японии, читал «Борьбу классов» и «Скэба» – две статьи, которые вошли в сборник «Война классов».
Среди писем, относящихся к этой эпохе, я нашла маленькую записку, в которой Джек излагает клубу Рэскина свою социалистическую позицию. Вот она – эта записка:
«Я социалист прежде всего потому, что рожден пролетарием, и очень быстро открыл, что социализм – единственный выход для пролетариата. Во-вторых, перестав быть пролетарием и превратившись в паразита (художника-паразита, если пы ничего не имеете против этого выражения), и открыл, что социализм – единственный выход для искусства и для художникам.