Журнал следопыт» – Уральский следопыт, 1958-01 (страница 4)
– Он жив! Он ещё жив! Летит! Конечно, это снова он, Шахов! – и протянул Зубову газету, в которой была напечатана телеграмма ТАСС из Нью-Йорка о «таинственном болиде».
Нервное напряжение прорвалось у Бар-ташевича смехом:
– Шах королю! Задали мы им загадку… Да себе тоже, – прибавил он задумчиво и сильно тряхнул головой, выбрасывая снова лезшие непрошенные мысли. – Уж не задумал ли Шахов самовольно совершить кругосветный полёт?
– Шахов достаточно дисциплинирован, чтобы не делать таких мальчишеских выходок, – снова возразил Зубов. – И потом, зачем в таком случае ему было посылать сигналы бедствия?
– А почему он замолчал?
Зубов и Барташевич снова посмотрели друг на друга. Если бы оба не были так утомлены и озабочены, они рассмеялись бы – до того комично-обалделыми были их лица.
– Это он! Значит, Шахов не погиб! – вздохнув с облегчением, сказал Зубов.
– И пролетел дальше, – задумчиво прибавил Барташевич. – Но почему? Что с ним произошло?
– Быть может, порча аппаратов… Не мог остановить работу дюз.
– Невероятно! – возразил Барташевич. – Все испытано, проверено. И потом, не могли же сразу испортиться и реактивные двигатели, и винтовая группа, и радио. – Барташевич помолчал и сказал сквозь зубы: – А может быть…
Зубов посмотрел на хмурое и вдруг ставшее злым лицо Барташевича и понял его мысль, его подозрение: «измена родине…»
– Не может этого быть! – горячо воскликнул Зубов.
Барташевич резко стукнул кулаком по столу.
– Но тогда что же, что? Зубов только вздохнул.
Прибежал рыжий радист, с красными от усталости глазами.
– Морская радиостанция на Гонолулу, – задыхаясь, возбуждённо заговорил он, – принимала сигналы бедствия в продолжение трёх или четырёх часов с Берингова моря…
– А почему же ты не слыхал? – набросился на радиста Барташевич.
– Я принимал Алдан, Хабаровск, Сахалин…
– Это Шахов! – воскликнул Зубов. – Конечно, у него какая-то авария… А ты говорил!… – прибавил Зубов, с упрёком посмотрев на Барташевича.
– Я ничего не говорил, – смущённо ответил тот. – Я только подумал. А мысли всякие – и непрошенные в голову лезут.
«Лучше смерть с честью, чем бесчестье измены!» – подумал Зубов и сказал:
– Сигналов больше не было. Значит, Шахов погиб в Беринговом море у берегов Северной Америки или на самом континенте.
Зубов и Барташевич опустили головы. После острых волнений наступила реакция. Зубов едва сидел на стуле. Барташевич оперся руками на стол, положил русую голову и сонно сказал:
– Надо послать радио на Аляску. В Америку… США…
Кто-то хлопнул его по плечу:
– Уснул, что ли? Читай! – Бондаренко положил на стол вечерний выпуск «Уральского рабочего».
4. Слепой полёт
Шахов, как и его друзья, снимаясь с аэродрома, не сомневался в удаче полёта. Пропеллеры тянули великолепно. 3-1 быстро набирал высоту. На потолке тропосферы и даже субстратосферы моторы благодаря компрессорам работали безукоризненно, перекрывая запроектированный потолок. Только поднявшись в стратосферу, они начали «задыхаться» от недостатка кислорода и давать перебои. Но это было явлением нормальным и заранее предусмотренным. Шахов выключил моторы и пустил в ход дюзы. Он полетел быстрее звука и уже не слышал громовых раскатов взрывов. Лишь при каждом ускорении – при каждом новом броске вперёд – он чувствовал, как спинка кресла толкает его в спину, при этом сжималась грудь, становилось немного трудно дышать и кружилась голова – реакция кровообращения.
Но сильный организм Шахова легко справлялся с этими лёгкими недомоганиями. В общем, Шахов чувствовал себя хорошо. Сверхскоростной полёт, сам по себе, был неощутим. В кабине тихо, тепло, светло, воздух насыщен кислородом, который пьянит и веселит, как вино. Ни малейшей качки. Можно подумать, что стоишь на месте. Только подрагивание и движение чёрных стрелок на белых циферблатах измерительных приборов говорили об огромной высоте и быстроте полёта. На карте чёрный карандаш в рычажке отмечает курс. В этом слепом полёте Шахов чувствует себя спокойнее, чем в обычных полётах. Весело напевает. Смотрит сквозь толстое стекло окна на аспидно-чёрное небо с яркими немигающими звёздами и радужным полотнищем Млечного Пути. Чёрная линия уже приближается к Кяхте. Шахов со свойственным ему спокойствием сообщает и об этом друзьям. Радио под рукой. Можно разговаривать, не отрываясь от пульта управления.
Шахов проголодался. Вынимает плитку шоколада и подносит ко рту.
И вдруг чувствует такую невыносимую, режущую боль в глазах, что вскрикивает и закрывает их. «Что такое? Словно сухой горчицы в веки насыпали». С трудом открывает глаза. В кабине совершенно темно. Почему лампочка внезапно погасла? Шахов шарит рукой, находит включатель, поворачивает – темно, поворачивает ещё раз – темно. Достаёт лампу рукой и ощупывает. Горяча. Лампа светит! Значит, он ослеп! Сильнейшие, режущие боли в глазах не прекращаются.
Шахов был лётчиком уже второй десяток лет. И в первый раз почувствовал нечто похожее на страх. Нервный клубок застрял в горле, холодок пробежал по спине, задрожали руки.
Что теперь будет с ним? Положим, он сумеет сообщить по радио, но что могут сделать его друзья? Другого стратоплана нет, ни один самолёт не поднимется на такую высоту и не имеет такой быстроты полёта. На лету Шахова не снять. Хорошо ещё, что столкновение невозможно – на такой высоте никто не летает. Он жив, пока летит, а летит – пока хватит горючего, то есть сутки. Снизиться он не может. Никакие аппараты слепому полёту не по-могут, если сам лётчик слеп. И при посадке он неминуемо разобьётся вместе с машиной.
Если бы можно было набрать скорость километров восемь в секунду, то 3-1 стал бы вечно носиться вокруг Земли, как её спутник, преодолев земное притяжение. Но такая космическая скорость для 3-1 недостижима. Да это и не спасло бы Шахова. Всего через сутки кончатся запасы кислорода, и Шахов задохнётся.
Радио… но где же оно?… Шахов шарит, находит аппарат, пытается давать сигналы бедствия. Задевает рукой за провода, питающие от аккумулятора лампы накала. Разрывает провода. С трудом находит. связывает, снова даёт сигнал. Что-то портится в аппарате. Ощупью старается найти повреждение. Ему как будто удается ещё раз оживить радиостанцию, но затем она безнадёжно портится.
Последняя связь с миром оборвалась. Он – пленник стратосферы…
Который час? Сколько времени прошло с тех пор, как он летит «слепым» полётом? Шахов бессильно откидывается на спинку кресла, опускает руки, задумывается. Глаза болят нестерпимо, словно они выжжены раскалённым железом… Встаёт, находит воду, промывает глаза – не легче. Снова садится в кресло. Тишина… неподвижность… слепой полёт навстречу смерти!
Проходит час за часом. Шахов сидит молча, подавленный. Где он летит сейчас? Быть может, над Америкой, а может быть, уже над Атлантическим океаном, приближаясь к берегам Европы… День или ночь?…
…Нет, это невозможно! Надо что-то делать, искать спасения… Жажда жизни берёт своё. Шахов поднимается. В движении, в действии он хочет найти выход напряжению нервов. Надо узнать, работают ли ещё дюзы… Шахов пробирается в машинное отделение. Щупает руками стенки дюз. Несмотря на термоизоляцию, во время работы дюз стенки бывают тёплыми. Но сейчас они холодны. Дюзы не работают и уже успели остынуть. 3-1, быть может, уже летит камнем с головокружительной высоты… бензин в баках ещё должен быть. Надо запустить моторы… Это он сможет сделать и вслепую…
Загудели! Работают без перебоя! Очевидно, стратоплан уже в тропосфере. Спасает идеальное автоматическое управление – машина сама выправляется. А вдруг она перейдёт в штопор? Сумеет ли аппарат самостоятельно выйти из штопора? Расчёты говорят – да, но что окажется на деле? А стратоплан начинает покачивать… Что делать?
…Остается одно – «вслепую» выброситься на парашюте…
И Шахов лихорадочно начинает готовиться к смертельному прыжку. Привязывает парашют, раскрывает окно… Чувствует, как ледяной ветер жжёт лицо и руки…
5. «А земля-то круглая!»
В конец истомлённый, Барташевич, не раздеваясь, свалился на кушетку и тотчас уснул.
– Вставай! – будил его Зубов. – Шахов летит!
Барташевич поднялся и тупо посмотрел на Зубова.
– Говорю тебе, летит! Получено от него радио. Идём скорей на аэродром!
Радостно-взволнованные, ввалились они в автомобиль и помчались к аэродрому, глядя на восток, откуда должен был появиться стратоплан.
На аэродроме они полчаса напрягали зрение и слух. Неожиданно рокот моторов послышался с запада Скоро появился и 3-1. Он быстро снизился и сел «по-шаховски» – без единого прыжка.
Зубов и Барташевич побежали к стратоплану. Дверь открылась, по выкидной лесенке быстро спустился Шахов и направился к ним уверенной походкой,со своей обычной спокойной улыбкой. Крепко пожал им руки и кратко рассказал им о том, что случилось с ним в пути.
– Я совсем приготовился к прыжку, как вдруг прозрел. Да, зрение вернулось ко мне так же неожиданно, как появилась слепота. Я самоопределился и, к удивлению, увидал, что нахожусь в сотне километров на запад от Свердловска.
– Почему же к удивлению? Стратоплан ведь летел без управления и мог сбиться с курса.
– В том-то и дело, что он не сбился с курса. Аппараты показали мне, что он всё время летел по прямой на восток.
– А земля-то круглая, и, вылетев из Свердловска в восточном направлении, ты вернулся в Свердловск же с запада!… – воскликнул Зубов.