Журнал «Искатель» – Искатель, 2012 № 12 (страница 35)

Повисла пауза, чего никогда не допустили бы иные болтливые проповедники, и Птиц понял, что не зря позволил этой девушке заговорить с ним. Она с интересом разглядывала его, а он сказал:

— Если хотите, я могу рассказать вам одну историю.

Девушка не возражала, и он зашагал дальше, увлекая ее за собой. Они свернули с шумного Садового кольца в арку и оказались в одном небезызвестном месте, в подробностях описанном Булгаковым. Здесь было гораздо спокойнее и тише, поэтому негромкий голос Птица был хорошо различим девушкой:

— Я был знаком с человеком, который много размышлял о том, о чем вы привыкли говорить чужими словами. Он пытался как можно глубже заглянуть в человеческую суть и однажды пришел к выводу, что человек со всеми его слабостями, страхами и желаниями очень похож на сундук. Ему виделся эдакий громоздкий мастодонт, обитый железными полосами и для большей надежности замыкаемый на ключ. Поначалу этот сундук бывает пуст. Но потом в нем появляются вещи — тряпки, некогда носимые, письма, напоминающие о любви, фотографии близких, но давно ушедших людей и многое другое. Все эти вещи кажутся невероятно важными, и все мы очень не хотим их потерять, но в сундуке обитает и страх, который, подобно моли, где-то таится и портит наши реликвии. Мой знакомый решил отыскать этот страх в своем сундуке и выкинуть вон. Он тщательно перебирал все эти собранные в его сундуке предметы, отыскивая своего врага, и наконец понял, что все вещи, которые он хранил, — не что иное, как бессмысленное барахло. Кроме того, перевернув весь сундук, он так и не обнаружил искомое — страх. И тогда мой друг сделал очень важное открытие — страх не был чем-то спрятанным в недрах нашей личности, нашего сундука, он и был самим сундуком. Он-то и хранил — строго и ревниво — весь этот бесполезный хлам, которым бывает наполнен каждый человек. Оказалось, что необходимо избавиться от самого сундука, и тогда весь этот глупый скарб негде будет хранить.

— Но что же будет с человеком, если это произойдет? — спросила девушка, прижимая к груди забытую книгу.

— Тогда просто не будет человека, — улыбнувшись, ответил Птиц. — Никто не сможет запихнуть в такой сундук назойливые мысли о дорогом костюме и песцовой шубе. В нем не будут тикать часы, напоминая о необходимости бежать за галстуком к костюму и шапкой, подходящей к шубе. И в нем больше не будет фотографий людей, ждущих от вас появления именно в том костюме и той шубе.

— Но если от человека ничего не останется, тогда он не будет способен любить! — воскликнула девушка, и в ее глазах мелькнул настоящий страх.

Птиц покачал головой:

— Вы ошибаетесь. Любовь такого существа больше не будет направлена внутрь сундука — на хлам с запахом нафталина. Его любовь начнет исходить вовне, да и сам он станет любовью. Его уже нельзя будет смертельно огорчить, отказав во взаимности. Такое существо просто любит — и все. Ведь солнце тоже светит, не спрашивая разрешения, заглядывать в вашу комнату или нет.

Птиц помолчал и добавил:

— Путей, ведущих к свободе, много. Кто-то молча сидит под деревом, прислушиваясь к чему-то, кто-то старается правильно дышать, взращивая в себе зародыш бессмертия, кто-то предпочитает хором молиться в церкви — и каждый из них по-своему прав. Просто кто-то на пути к свободе поднимется на одну-две ступени, а кому-то удастся одним шагом преодолеть целый лестничный марш.

Дневная духота вместе с сумерками начала погружаться в старый пруд, в окнах домов стали зажигать огни. И булгаковский профессор-иностранец, похоже, не собирался вновь появляться в Москве. Птиц с девушкой стояли возле одного из подъездов, недра которого уже давно не хранили романтичных призывов к мессиру. Когда девушка вышла из состояния задумчивости и повернулась к Птицу, то вздрогнула от неожиданности — рядом никого уже не было.

Всем уже было понятно, что у исчезнувшего из квартиры человека «съехала крыша». Но только участковому показалось, будто он понял почему: в давно не запираемом ящике для газет, на площадке между вторым и третьим этажами, он обнаружил среди вороха рекламных листовок одно-единственное письмо. По причинам, неизвестным ему самому, он не стал показывать его ни тетке из управления, ни тем более понятым. Он вообще никому не стал его показывать. Он прочитал его один. И каждая строчка этого письма пронзала сердце этого уже немолодого мужчины чем-то давно забытым и словно бы даже упущенным.

«Милый мой, хороший, замечательный Птиц.

Здравствуй, чудо мое!

Помнишь ли ты свою Еву? Впрочем, прости меня за этот глупый вопрос. Конечно, ты меня помнишь, так же как и я никогда не смогу забыть о тебе.

Я пишу тебе это письмо не для того, чтобы сделать больно. И не для того, чтобы просить прощения. Что было, то прошло, и если случилось, значит, так было нужно.

Я пишу тебе, чтобы сказать «спасибо». Спасибо, мой хороший, что ты ЕСТЬ в моей жизни, что разбудил меня несколько лет тому назад и подарил мне свои смешные, чудесные крылья. Теперь я никогда не буду одна, потому что в моем сердце живешь ты. Поверь мне, если мы не можем быть вместе, то это не значит, что жизнь потеряна. Иногда нужно расстаться, чтобы не потерять главное.

Я живу теперь совсем по-другому, нежели до тебя. Ты даже не можешь представить, что это такое — свежедневное ощущение тебя. Ты наполнил меня (мужчина всегда наполняет женщину, без него она пуста), и теперь я смотрю на мир другими глазами. Это уже не мои глаза, но и не твои. Это наши глаза. Я не умею это объяснить, хотя точно знаю, что это такое. Ты бы смог, ведь ты поэт. Но ты живешь внутри меня и вслух не говоришь. (Подумала сейчас: если прочитает это письмо кто-то чужой, то решит, что у бабы не все дома. Ну и пусть. Главное, что в этом доме мне хорошо.)

Милый мой, только с тобой я узнала, что такое настоящая любовь. Это невероятная сила, настоящая магия и, обладая этой силой, человек может совершать то, что в обычном состоянии для него было бы невозможно. Так что я теперь ведьма, мой Птиц, и в средние века меня бы непременно сожгли на костре обделенные этим чудом несчастные глупцы.

Признайся, ты ведь тоже теперь можешь ВСЕ. Понимаешь? Нет ничего невозможного, мой хороший.

Спасибо тебе. И, пожалуйста, никогда не жалей ни о чем. Ведь я так люблю тебя.

Людмила ЛАПИНА

ЖРЕЦ ЗАБЫТОГО БОГА

Прекрасен рассвет в Аризоне. Все живое просыпается, двигается, вдыхает утреннюю прохладу. Восток полыхает буйством красок. Над поверхностью Солт-Ривер поднимается легкий белый туман, сливаясь с дымком сигареты Ричи Сарандона, но ничто не радует его в это ясное утро. Одна мысль о том, что сегодня первый день съемок у модного голливудского режиссера Льюка Вассина, отравляла настроение молодого человека с того самого момента, как он открыл глаза. Лос-анджелесский умник задумал снять блокбастер с многообещающим названием «Легче колибри, ершистей кактуса». Ричи рассерженно затоптал сигарету каблуком ковбойского сапога. Бесполезно объяснять нацеленному на очередной «шедевр» мистеру Вассину, что колибри водятся только в Южной Америке. Ричи надел шлем, очки, перчатки, прыгнул в седло старого «Харлея» и понесся со скоростью ста миль на съемочную площадку, оборудованную в окрестностях Финикса. Его не радовало, что он может жить в собственном доме и ездить на съемки в столицу штата. Ричи нежно любил свой старый дом с красной черепичной крышей, арками, патио, верандами и высокими потолками. В нем всегда прохладно, что кажется чудом в жарком климате штата на границе с Мексикой. Дом, отделанный в стиле «исабелино», ставшем модным после удачного завершения Реконкисты, казался перенесенным на юго-запад Соединенных Штатов Америки прямо из садов Альгамбры. Этот дом из местного песчаника построил его предок-индеец для своей жены, знатной испанки. Род ее обосновался в Калифорнии в середине шестнадцатого века.

Размышляя об истории своей семьи, Ричи въехал на стоянку, выключил мотоцикл, повесил шлем на руль, кинул в него очки, перчатки и со скучающим видом отправился на поиски режиссера. Если бы Ричи жил во времена Байрона, он бы идеально подошел на роль его демонического героя — Манфреда, Гяура, Корсара: то же выражение холодной пресыщенности на красивом лице, ничего не выражающие глаза, походка и стать лорда.

— Хэлло, ребята, где наш знаменитый босс? — осведомился Ричи. Небрежно помахав рукой съемочной группе в ответ на сумбурные объяснения, он увидел щуплую фигуру режиссера в кресле у съемочной площадки, кивком приветствовал его и замер, прислонившись бедром к стене.

— Привет, Ричи, — отозвался Льюк. — Познакомься — Саманта Гловер, твоя партнерша.

Ничего не выражающие топазовые глаза скользнули по хрупкой фигурке и ушли в сторону, но бархатный голос промурлыкал:

— Хелло, детка!

Саманта задохнулась, слезы подступили к ее глазам, и сердце бешено застучало — сам Сарандон будет ее партнером! В ее первом фильме, и это будет обожаемый ею вестерн!

— Начнем, начнем! — заорал Льюк, возбужденно задирая на лоб круглые, как у Леннона, очки. Блеклые серые глаза мистера Вассина светились бешеной энергией, сделавшей его одним из лучших режиссеров Голливуда. С кривой улыбкой Сарандон подчинился мэтру и скучающей, расслабленной, но все равно упругой походкой скользнул в свой персональный вагончик. Костюмерша и гримерша уже ждали его и быстро переодели в шляпу с загнутыми, как рога, полями, замшевые штаны, куртку с бахромой, растрепали золотистые волосы. Аристократическое лицо Ричи загримировали, нанеся «пот» и «копоть». И вот уже доблестный ковбой готов в очередной раз сразиться за справедливость и обрести вечную, до конца фильма, любовь.