Журнал «Искатель» – Искатель, 2012 № 11 (страница 12)

Сам ли он возжелал служить в тюрьме? Ничуть не бывало. Туда Рукса пристроила мама, видать, полагая, что вывела сыночка в люди. Они жили втроем в крохотном домике на окраине рабочего района, третьим был кот Сильвестр, который к тому же являлся единственным добытчиком в семье, как-никак, но хотя бы ловил мышей. «Я, наконец, возьмусь за твой ум»! — кричала мать. И однажды таки взялась, с того дня Рукс и состоял на досмотровой службе Эйборн. Теперь месяцы напролет он торчал за стальной решеткой, на площадке, где только эстакада да подле нее десятифутовая смотровая вышка.

Всё ничего, но Рукс стал замечать, что здесь к нему относятся как человеку самого низкого сорта. Нет, в самом деле, почему-то все ночные смены достаются ему. Потом, некоторые грузовики, водители которых провозят в тюрьму контрабанду в виде марихуаны, виски и т. п., досматриваются другими инспекторами. И все знают, что они тайком получают от шельмоватых водителей деньги, а Рукса на то время обязательно отсылают со смердящей собакой обходить заграждение по периметру тюрьмы. Каково! Все знают — и хоть бы хны.

Вот и сегодня — не его смена, но Рукс на посту. Прочие инспектора сидят в дежурном помещении вкруг радиотранслятора, слушают репортаж с бейсбольного матча. Сегодня играет женская лига: «Рокфордские персики» и «Кливлендские ведьмы».

В ощущении полного отчаяния Рукс глядел, как на эстакаду въезжает груженный ватой студебеккер.

Водитель высунулся в окно и подмигнул. «Давай пошевеливайся, вахлак недоношенный», — так и читалось в его глазах. И, что отвратительно, Рукса это даже не возмутило. Словно бы ничего не имея против, он тяжело вздохнул и зашел со стороны заднего борта. Нужно было брать длинный щуп, лезть на вышку и совать его промеж тюков до самого дна кузова вправо-влево, вправо-влево через каждый ярд, пока руки от усталости не отвалятся. Жгучая обида подкатила к горлу. Да что он — проклятый? «Мне, что ли, не хочется послушать бейсбольный матч. В конце концов, у кого сейчас отдыхающая смена? — У меня. Это я должен сидеть у радиотранслятора!»

Он верил — когда-нибудь все узнают, какой на самом деле инспектор Рукс... Он еще будет хохотать в их наглые рожи... Он ногой будет открывать двери в дежурное помещение... Он... Он не будет досматривать этот груз!

Оглушенный смелостью мысли Рукс даже выронил щуп.

«Вот так! И пускай то станет справедливой местью за унижение. Да-да, именно — местью»!

Рукс был твердо уверен, что поступает верно. Распираемый важностью отлично принятого решения, он предстал перед водителем.

— Готово. Можешь выезжать, — сказал и потянулся к кнопке, отворяющей путь на свободу.

Водитель тупо глядел на Рукса.

— Чего моргаешь? Уматывай, говорю!

Воротина, гремя роликами, открыла перспективу бескрайних свекольных полей. Водитель пожал плечами и включил передачу. Студебеккер рванул с эстакады.

Могли ли рассчитывать на такой поворот Пит Гилсон и Фрэнк Робери, докончившие в этот момент бутылку «Джонни Уокера»?..

Джоз вывернул на главную трассу и прибавил газу. Какое-то время он обдумывал странное поведение инспектора, начихавшего на досмотр его груза, потом о нем забыл.

Через три мили свекольные поля кончились, и по обе стороны дороги стали мелькать купно стоящие деревья. Путь лежал в тюремную колонию «Белая лошадь».

Где-то на середине дороги Джоз заглушил мотор. Вышел из кабины и с прихваченной под мышку сумкой сбежал с обочины. Перед ним шелестела березовая роща, он приблизился к неприметному, низко сидящему в траве пню и встал перед ним на колени. Ухватился обеими руками за корень, запросто отвалил его и положил набок. Под пнем открылась яма, в ее глубине тускнели бляшки пробок тесно стоящих бутылок, стопками лежали картонные коробки. Джоз вынул все коробки наверх; какие были с французскими духами, прочие с кубинскими сигарами. Он бросил в сумку тех и других по три штуки. Особая коробка содержала товар повышенного спроса — колумбийскую марихуану. Четыре пакета с ней Джоз рассовал по карманам, потом аккуратно достал из ямы пять бутылок виски. Отряхнув ладони, он водрузил пень на место и с набором контрабанды поспешил обратно к грузовику.

Студебеккер отправился дальше. Джоз ехал обычным своим маршрутом, который с годами не менялся и, дай бог, не изменится, пока Эйборн делает вату, а «Белая лошадь» стегает из нее одеяла.

Топливо на датчике подходило к нулю, когда впереди обрисовалась кирпичная стена с железными сетчатыми барьерами.

Джоз подъехал к КПП «Белой лошади», его впустили на досмотровый пункт, отличающийся от доспункта Эйборн только другим инспектором. Этот был пышнотелый блондин с маслянистыми, голубыми глазами.

— Вчера твоя корова опять... наше вам почтение... лужу после себя оставила, — прозвучало его приветствие. — Я за ней, что ли, убирать должен!!!

Под лужей у инспектора подразумевалось машинное масло, под коровой — студебеккер, за который Джозу бывало иногда очень неловко. Но за свою неловкость он всегда доплачивал.

— Документы на груз, — потребовал инспектор. Слюнявя пальцы, он принялся стремительно их пролистывать. Джоз глядел на него с улыбкой. На миг в порхающих листах промелькнуло нечто похожее на банкноты, или это только почудилось?.. Так или иначе, с документами все оказалось в порядке.

— Никак мне под тебя не подкопаться, — посетовал инспектор, непонятно что пряча в карман. — Снова ты хитрее меня оказался.

И вдруг закатился таким хохотом, что Джоз вздрогнул. Черт, хоть бы раз услышать его — и не оцепенеть. По любому поводу хохотал этот белокурый дурында, независимо, уместно то будет или нет.

Тот дурацкий, могущий сотрясти небо хохот и пробудил Джека Гросса, он открыл глаза и почувствовал в носу мягкие волокна. Гросс принялся вовсю чихать, вместе с тем приходя в полное обалдение от того, где он находится и почему это вдруг, как кочерыжка в кочане, лежит и не может пошевелиться.

Прислушавшись, он уловил доносящиеся откуда-то извне голоса.

— Поговаривают, будто в радиатор своей корове ты заливаешь «Ожен», — вещал один, — иначе как еще к нам попадают духи. Прищучу я тебя, Джоз, и будешь возить молоко в богоугодный дом.

— И там не пропаду, — отвечал другой, — ты-то как без меня, похудеешь, поди?

— Так ведь не загнусь!

— Верно. Сгорит тюрьма — год будешь на угольях руки греть!

И снова тот невозможный смех. Потом заработал стартер и завелся автомобильный двигатель. Значит, пока что Гроссу было понятно одно: он лежит в грузовике, заваленный ватой. Дальше в прояснение дел вплелось пьянство с этим... как его... Робери... Бредбери. Значит, этот паршивец подсыпал в виски какого-то дурману, в результате чего он и лежит в грузовике, заваленный ватой. Так и подмывало связать эти два факта, но между ними лежала целая пропасть беспамятства.

Толчками Гросс попытался расширить себе свободное пространство, однако удалось лишь перевернуться на бок.

Между тем грузовик поехал. И вскоре остановился. Опять послышались голоса, среди которых выделялся один: «Живее, парни!.. Что стоишь, смотришь? Да! Тебе говорю, морда! Вот я тебя дубиной по морде!!!»

Было слышно, как забегали, засуетились. Гросс чувствовал, что давящий на него вес становится легче. Он лежал неподвижно. Потом тюк, покоившийся на его груди, поднялся и открыл небо. Теперь Гросс мог встать.

Он распинал лежащую на дороге вату и вышел к краю кузова. От студебеккера двигалась колонна заключенных, каждый нес из него груз.

— Морда! — Гросс обернулся на окрик — внизу стоял инспектор и показывал на него дубинкой. — Опять стоишь смотришь. Я ведь тебя предупреждал — схлопочешь дубиной. Живо за работу!

Гросс схватил первый подвернувшийся тюк и с ним спрыгнул с кузова. Пряча лицо от грозного инспектора, примкнул к груженой колонне.

Он половчей пристроил на спине ношу и невзначай скосил взгляд — да так и остолбенел, уставившись на фасад с глянцевой вывеской «прачечная». В следующую секунду с открытым ртом он уже дико вертел башкой. Гросс не узнавал родную Эйборн. Да что там не узнавал — это была совершенно другая тюрьма!

Итак, потрясения сыпались на Гросса, словно из рога изобилия. Холодея изнутри, он кое-как принял невозмутимый вид, словно бы ничего не произошло. За углом зеленого здания людская колонна утекала в подвальный вход, вместе с ней утек в него и Гросс.

Обратно он выскочил с пустыми руками. Нужно было присмотреть какую-нибудь щель, забиться в нее и основательно обдумать, что происходит.

В кирпичном двухэтажном корпусе увиделась дверь под железным козырьком. Гросс в три прыжка оказался около нее и за ней скрылся.

И очутился в полутемном помещении, где пахло сырой кожей и клеем. По длинному стеллажу с обувными колодками было ясно, что это сапожная мастерская. Не сразу бросился в глаза сидящий здесь человек — будучи гномьего роста, согнувшись на табурете, он пыхтел, вырезая ножом набойку.

Гросс присел на какой-то ящик.

— Бог в помощь, башмачник, — сказал он, прибавляя на керосиновой лампе пламя. — А я смотрю, ты неплохой малый.

— Ты что же, хорошо меня знаешь? — сапожник распрямился и сверкнул на Гросса мощными линзами очков.

— Впервые вижу.

— Так-так, значит, ходишь, дружбы заводишь? И вот завернул к старому «сверчку». Кхе-кхе-кхе. Вчера девятнадцать новеньких привезли, такты, наверное, из них будешь? — Гросс вяло кивнул. Сапожник отложил работу и с хитринкой спросил: — Ну, давай выкладывай: кто ты и за что тебя к нам пристроили?