Журнал «Искатель» – Искатель, 2012 № 10 (страница 17)
— Не беспокоить! Пижон... Деликатные люди работают в агентстве «Сова». Он просто понял расклад и решил не мешать вашей свадьбе... Забеги к нему, Гоша, побеспокой усталого сыщика. Скажи, что брачная ночь отменяется. Будем проводить допрос.
Савенков не любил бывать на чужих дачах. На своем участке всегда сердце радуется и душа спокойна. Даже если морковка не толще мизинца или пять яблок висят на дереве, то это все мое. Я сажал, растил, холил и лелеял. Все это плоды моего труда, и нельзя ими не восхищаться.
Чужие дачи бывают двух видов. Там может быть еще хуже, чем у тебя: морковка не взошла, яблоки не завязались, и вообще все сожрал проклятый долгоносик.
На таких участках Савенков ощущал гнусное чувство радости. Вернее — злорадства. Так хозяин худой скотины радуется, что у соседа корова сдохла... Понятно, что Игорь Михайлович, как человек честный и благородный, гнал от себя эти мысли. Они хотя и убегали трусливо, но периодически выскакивали из темных закоулков души и исподтишка нашептывали: «Твоя клубничка — крупная да красивая. Ни сорняка в ней, ни вредителя. А этот неумеха все запустил...»
Дачи, где в огороде все так и прет, вызывали у Савенкова другую гнусность — черную зависть. И подавить ее не представлялось никакой возможности.
Дача бывшего следователя Ивана Ивановича была для душевного спокойствия Савенкова идеальной. Не лучше и не хуже. И урожая не больше и не меньше, и сорняков столько же.
Огромный плюс дачной встречи был в том, что за очень короткое время Савенков завоевал доверие хозяина. Он хорошо знал, чем стоит восхищаться, он узнавал и одобрял сорта, хвалил размещение грядок, гладил стволы яблонь.
— Сразу видно, Иван Иванович, что все с любовью делалось и с умом. А сколько труда вложено!
— Да уж, старался.
— А у меня так не получается. Вроде и книг много прочитал, и копаюсь не разгибаясь.
— Книги все врут. Тут чутье нужно. И личный опыт.
— Да, Иван Иванович, опыта у меня мало... Это что? Это петрушка такая огромная?
— Вот и видно, что опыта у вас нет. Это сельдерей. Отличная вещь! Аромат — специфический... Вы ко мне по делу, Игорь Михайлович?
— Да, но как увидел эту красоту, обо всем забыл.
— Верно, красоты у меня хватает. Один укроп чего стоит. Мечта поэта! А чеснок каков!
— Заметил, Иван Иванович. Не чеснок, а заросли Амазонки... Вопрос у меня к вам пустяковый. По одному из ваших старых дел... Ох, смородина хороша. Крупнее моей вишни.
— А вкус! Чистый виноград... Так какое дело вас интересует?
Через час Савенков знал все по старому делу об убийстве работника архива. Память у бывшего следователя была отменной. Да такое и не забывается. Закрыв это дело, Иван Иванович и медаль получил, и повышение по службе, и, что главное, доверие руководства. И все это не за работу, а за хорошее поведение.
На первом этапе он завел дело, обвиняя Любовь Гнилову в умышленном убийстве. Сама, мол, заварила кашу, пошла с парнем в дальний конец пустого хранилища, решила отдаться, но вдруг передумала. А парня уже не остановить! Тут она его и приложила в висок.
Версия была очень гладкой. Все сходилось, кроме мелких деталей, но их можно было отбросить. И никакой необходимой обороны! Если такие действия поощрять, то бабы половину мужского населения перебьют.
Когда Люба заикнулась о том, что произошло на самом деле, Иван Иванович отмахнулся от нее и даже не стал эти бредни в протокол включать. Могла бы и попроще придумать. А то она добровольно сошлась с ныне погибшим, и вдруг появляется пятерка убийц, которые перед своим кровавым делом читают документы о кладе и о завещании графа из Белграда. Мало того! Вдруг из-за коробок появляется свидетель всего этого, безобразия!
Поверить в это было трудно, но следователь потихоньку установил и свидетеля, и всю пятерку. Вызвал всех на допрос — и почти сразу же звонок от незнакомого генерала из главка: «Очень вас прошу ко мне... Надо переговорить по важному делу... Это в ваших интересах...»
Генерал не приказывал и даже не просил. Он рассуждал: «Парень тот, потерпевший, наверняка был насильник. Издевался, бил, пытался задушить. А значит, девушка действовала в целях обороны... Дело надо закрывать. Так и для нее лучше, и для всех остальных. Нечего дальше копать... И еще посоветуй ей забыть все, что она там видела...»
— Вы не представляете, Игорь Михайлович, что со мной было. Я в те годы еще в справедливость верил. Идеалистом был. Честность, благородство и все такое... Хранилище тогда еще опечатано было. Так я сам, без свидетелей и понятых, провел дополнительный осмотр... Были коробки в соседнем проходе. И сложены очень странно: как дот со смотровой щелью... Дальше — больше: в том месте, где хранились документы этого графа из Белграда, я нахожу кровавые отпечатки пальцев. Нахожу и просто сдуру вырезаю этот кусочек картона... Три дня я сомневался, а потом решил бороться за правду. Вызываю свидетеля — и ку-ку! Пока я терзался, гражданин с еврейской фамилией уехал в Израиль. По тем временам — исчез с концами... Я еще день подумал — и закрыл дело... Осуждаете?
— Ни в коем случае, Иван Иванович. С вами или без вас, но дело бы развалили. Атак — польза людям: и девушка сухой из воды вышла, и вам повышение... Кстати, тот отпечаток у вас не сохранился?
— Хранил. Как укор своей совести. Вот он, убийца, а я его недожал. Струсил...
— Так эта картонка и сейчас у вас?
— Если бы! Вам, Игорь Михайлович, как своему брату-садоводу, отдал бы ее для пользы дела... Продал я эту улику.
— Давно?
— Месяц назад... Триста долларов парень предложил — я и не устоял. За кусочек картона новую теплицу поставлю... Осуждаете?
— Ни в коем случае... Данные по этому парню есть?
— Около тридцати пяти лет. Назвался Максимом. По внешнему виду — недавно с зоны... Пришел, как и вы, похвалил цветочки и сразу предложил деньги за информацию о том деле.
— Все ему рассказали?
— Все... Он как о том отпечатке узнал, поднял ставку со ста до трехсот долларов... Минуту я подумал — и продал.
— Больше он ничего не спрашивал?
— Спрашивал. Ему нужен был список «великолепной» пятерки.
— Дали?
— Продал, Игорь Михайлович. Время-то нынче рыночное... Кстати, вам эти фамилии не нужны? Бесплатно, разумеется.
— Да я их знаю лучше вас!
— Может, черенки смородины возьмете, Игорь Михайлович?
— Да и смородина у меня лучше вашей!
В офисе «Совы» Савенкова ждал факс. Кто-то из оперов, которых еще неделю назад «зарядил» Олег Крылов, запоздал, но задание все-таки выполнил. Он сообщал данные о семье погибшего двадцать лет назад Сергея Ляхова.
Мать его умерла очень давно, почти сразу же после трагедии. А вот брат... В начале девяностых он связался с люберецкой братвой. Взяли его «на стволе» при трех трупах. Получил «пятнашку» и тянул волынку от звонка до звонка... Сейчас ему тридцать пять. И зовут его Максим Ляхов.
Адрес Ляхова был в факсе, который получил Савенков.
Дверь открыла весьма привлекательная девица с пьяными глазами и хриплым голосом.
— Чего надо?
— Мне бы Максима Ляхова.
— Нет его. Уехал.
— А вы жена?
— Соседка... А вы кто?
— Старый знакомый Максима.
— Вижу, что не молодой... Максим — парень веселый. С зоны вернулся, а бабками швырял, будто банк взял... Жаль, что уехал.
— Давно уехал?
— Три дня назад.
— А куда?
— В какой-то Урюпинск.
— Точно — в Урюпинск?
— Что я, помню? Назвал он какой-то город... Но точно, что на букву «у».
— Может быть Уваров.
— Верно! Уваров!..
Глава 6
Благородная фамилия незнакомца очень контрастировала с его помятым внешним видом. Вадим Мышлевский был чудом сохранившимся потомком местной уваровской знати. Сам он узнал о дворянском происхождении только в девяносто первом году. До этого Мышлевский считал, что имеет рабоче-крестьянские корни. Родители с гордостью говорили, что его прадед от простого слесаря дорос до главного инженера макаронной фабрики. Это была правда, но не вся. До этого Вацлав Мышлевский был хозяином и этой фабрики, и еще трех заводов...
Когда в номере появился Олег, вокруг Мышлевского шла суета. Лана отпаивала его горячим кофе, Гоша массировал шею, а Гутман осуществлял охрану.
С первых же слов стало ясно, что вместо допроса будет деловая беседа. И, возможно, очень короткая.
— Вам надо срочно бежать. Немедленно! Завтра утром будет поздно...