Журнал «Искатель» – Искатель, 2012 № 09 (страница 2)

Печь давно погасла, пришлось налаживать заново. Вообще-то в доме был газовый котел, но газ тоже отключили, одновременно с электричеством.

Дубраву объявили природоохранной зоной в восемьдесят седьмом году, хотели строить что-то правительственное. Часть жителей успели расселить. Потом советская власть кончилась, кончились и расселения. Дома еще не рушили, и бывшие хозяева, получившие новое жилье, быстренько продали их беженцам, прибывавшим отовсюду. Те, обжившись, стали перебираться в город и перепродавать жилье уже по второму разу. Некоторые даже строились, а почему не строиться? Ближайшая станция в четырех километрах, до Москвы электричкой три с половиной часа, если экспрессом, есть газ, электричество.

Кто-то в Дубравке жил, а городское жилье сдавал, а кому-то сдавать было нечего. Вот мне, например. Ну, я-то молодой, для меня и дом в деревне — дворец.

И вот теперь пришел черед Дубравы.

Итак: близкие, готовые меня принять, отсутствуют. Работы нет, но готовы взять обратно, сотрудником архива с окладом в семь тысяч восемьсот российских рублей. За эти деньги снять можно разве что кошку с дерева (не шучу: у знакомых москвичей котенок залез сдуру на березу, операция по спасению обошлась в семь тысяч).

Веревка и мыло? Их у меня есть, но — перебьются.

Я вышел во двор. Ветер и снег примерялись друг к другу, но до завирухи пока не дошло.

В сараюшке, в углу, стоял ящик с полудюжиной «синего ангела», средства для мытья стекол. Наши пробовали его на опохмелку — не пошло. Один умер, двое на всю оставшуюся жизнь ослепли, а главное, хмеля никакого, зря только пили.

Я переложил бутылки из ящика в белую сумку, сшитую из синтетической мешковины. Вернулся домой. Нет, пить я не собирался, да в бутылках и не стекломой был, а нечто иное. Коктейль Молотова. Все по инструкции: бутылки наполнены на две трети, стенки обмазаны патокой, осталось заменить пластиковые пробки на бумажные. Вот они, из туалетной бумаги «Солнышко» (с юмором у людей хорошо), с охотничьей спичкой в середке.

Но я не торопился. Прежде чем менять пробки, неплохо бы переменить белье. Да и самому измениться, а уж к лучшему, нет — как судить.

Печь грела на совесть, ветер в трубе изображал полет валькирий, а я выскочил нагишом из дома и принял снежную ванну. Бодрит и освежает лучше всяческого кофе. Вернулся под крышу и оделся в чистое белье — действительно, белоснежное. Кальсоны (не модно, но эффективно), фуфайку, толстые носки, удобные перчатки и шапочку. Шапочка моя легко растягивается на все лицо. Такой вот фасон. Полоса для глаз, и довольно.

На часах всего-то десять. Традиции предписывали ждать полуночи, здравый смысл — трех часов пополуночи, когда сон большинства наиболее крепок, а меньшинства... Ну, я сам меньшинство.

Поэтому можно было и отдохнуть перед делом, но я человек слабый и спешил отделаться, мол, сделал дело, и спи смело. Или гуляй, кому что нравится. Я поменял пробки в бутылках, Вернул бутылки в сумку. Прилег на пол. По традиции. Есть обычай присесть на дорожку, а у меня — прилечь. Пол у меня чистейший, боцман царского флота пылинки не найдет. И дорожка тоже чистейшая — в этой комнате. В нее, комнату, чужие не ходят.

Было темно, в соседском доме, что справа, спали, слева — укладывались. Строения не то чтобы совсем уж рядом, и забор хороший, просто слух у меня к ночи обостряется. И зрение. И нюх. И...

У дома Зениных неладно. Ломятся в дом Зениных. Не иначе, за Ирой пришли.

Зенины от меня шагах в полуторастах. Это хорошо. Шапчонку я натянул до самого подбородка, да и кто узнает меня — такого? Никто даже и не подумает. Толстый одышливый очкарик, к тому же ботаник, в смысле — историк. Никакого спецназа в биографии, никаких ушу-карате, обыкновенный трусоватый парень, да еще с кучей болячек — астма, сахарный диабет, астигматизм...

Я вскочил мягко, проворно. Половица не скрипнула.

Прошел в горницу, в сени. Вышел в пургу. И побежал.

Снег еще неглубок. К утру прибавит. Бежать бы так и бежать, но какое... Вот он, двор Зениных. Перед домом заезженный «УАЗ». Значит, омоновцы. Из тех, что остались на дежурстве. Все пятеро? Нет, четверо. Выбили дверь и сейчас тащили в машину Иру, которая и кричать-то не могла — во рту кляп-затычка. А чтобы не сопротивлялась, руки заломили.

Это хорошо, что они приехали на машине. Меньше будет беготни.

В пурге они не видели меня до последней секунды. А когда увидели, было уже все равно — она, секунда, была последней буквально. Для них. Впрочем, как считать. Возможно, мозг каждого еще и жил две-три минуты, если это можно назвать жизнью: шок от перелома шейных позвонков сознание отключает практически моментально. Но отключенное сознание не значит сознание мертвое.

Я быстренько погрузил тела в «УАЗ», вытащил кляп изо рта Ирины и махнул рукой — иди, мол. Наверное, в доме не все в порядке. Наверное, в доме все даже очень не в порядке — Ира жила с братом и матерью, их стоны я слышал отчетливо и ясно. Но этим пусть займутся другие. У меня — жесткий график.

Мотор работал на холостом ходу, я сел на водительское место и — поехали! Хороший автомобиль «УАЗ», по нашему бездорожью просто отличный.

Следы от протекторов, ведущие сюда, уже наполовину замело. Заметет и следы отсюда.

Я ехал след в след, не зажигая фар. И так видно — мне.

Доехал до лагеря дестроеров.

Никто меня не встретил — видно, инстинкт подсказал людям, а то просто пурга разгулялась и заглушила звук мотора. Я его не терзал, ехали спокойно, путь ровный, и потому слышно нас было недалеко.

Я сразу подъехал к бульдозеру и прочей технике разрушения. Остановился, мотор, понятно, сразу заглушил.

Кабины были не заперты, посчитали — незачем, раз ОМОН рядом. Или ключи боялись потерять. Упадет ключ в снег, ищи потом...

Омоновцев я рассадил на глазок — кого в стенобитный агрегат, кого в тягач, кого в бульдозер. Одного оставил в скотовозе. Автоматы — «АКМС» — пристроил под правую руку каждому омоновцу, мол, полная боевая готовность. Кабинки прикрыл, отошел, посмотрел оценивающе.

Пройдешь — не сразу и заметишь.

Я еще раз прислушался. В омоновском балке играл портативный телевизор. «Болеро» Равеля. Можно было и пятого пристроить, в скотовозе места много, но это был бы перебор.

У строителей пили водку.

— Нам обломится, Петро?

— А ты будешь? После ментяр-то?

— Не барин...

Такой вот диалог.

Я оглядел «уазик». Отпечатков я оставить не мог, а вот эпителий, волосы... Ведь искать станут следы. Непременно станут, пусть не сразу. Но белье убережет. Плюс то, что в скотовозе, перебывало народу изрядно, следов хватило бы на год работы и на миллион валютой. В «УАЗе» пахло кровью, блевотиной, мочой, спермой и страхом — не считая запахов пива, табака и прочих невинных субстанций.

Поначалу я планировал устроить Ночь Огня, но обстоятельства изменились. Я просто опустил стекла, открыл двери автомобиля настежь и ушел, предоставляя остальное метели.

А она, метель, и рада стараться! Разыгралась всерьез. Хорошо толстым, похожим на меня. Килограмм жира в процессе утилизации дает тепла достаточно, чтобы вскипятить десять ведер ледяной воды. Моя внутренняя печка и топливом обеспечена, и печник у нее умелый — я сам, потому замерзнуть я не боялся и холода не чувствовал, несмотря на легкомысленный наряд.

Шел я споро, со стороны — так бежал, только никто моего бега не видел, в этом я был уверен. И путь выбрал кружной — на всякий случай. Метель метелью, но расслабляться нельзя. Какое уж расслабление. Казнил четверых — и расслабляться. Нелюдь я после этого.

У самого порога я постоял. Все в порядке. Скользнул внутрь, разделся. Быстренько постирал белье хозяйственным мылом и вывесил на мороз, сушиться. Потом посмотрелся в зеркало. Да, пару кило скинул: с жиром уходят и поддерживающие ткани, и вода, и третье-четвертое.

Ничего, наверстаю. Хлеб есть, сало есть.

Я аккуратно накрыл стол. Напластанное сало с толстыми прожилками мяса и кусочки черного хлеба. Лук, чеснок — это не годится. Не по каким-то мистическим мотивам, а — запах. Чем меньше запаха, тем лучше. Мало ли, вдруг срочно придется работать, а потом пустят по следу ищейку...

Я ел не спеша, даже с ленцой. Пожую, посижу, подумаю.

Все идет не по плану. Это нормально, это жизнь, а не учения.

Планировалось иное. Первая линия обороны — устрашение. Сжег бы я машины и балки, сам собой вышел бы перерыв, покуда б новую технику пригнали. Может, и пресса подсуетилась бы, хотя на прессу я не надеюсь — вон сколько «бы» нанизалось. Когда-то, подхваченная мутным водоворотом девяностых «хватай мешки, вокзал отходит», пресса называла себя Четвертой властью. Смешно. В. России власть бывает только одна, первая, она же последняя, это и хотел сказать Булгаков, это и требуется нам знать.

Но Булгаков — ремарка. Дань человеческой сути. Важно же то, что я приступил сразу ко второй стадии — уничтожению. Выбора у меня не было. Во время работы ОМОНА в Листвянке были изнасилованы и убиты четыре девушки и мальчик шести лет. Тела не нашли — официально. Неофициально же нашли и утилизировали.

Заявления от родственников поначалу просто не принимали: раз они, родственники, живут в незаконном поселке, то и сами они незаконны и как бы не существуют. Потому и заявления от них принимать — неизвестно, можно или нет. Когда же приняли, то тем дело и кончилось. Зачислили исчезнувших в нетях. Убежали девки в Москву, на Тверскую, или где они теперь промышляют. Полагаю, власть была только рада слухам, которыми обрастало исчезновение людей: меньше сопротивляться будут, быстрее место очистят.