Журнал «Искатель» – Искатель, 2008 № 12 (страница 34)

— Костюм, — пробормотала Лида. — Никогда не было у деда такого... Он терпеть не может костюмы. А жилетка...

— Это будущая картинка, Лида, — сказал Колодан.

Лида оттолкнула Игоря и медленно пошла к экрану, поднимая руки. Хотела потрогать изображение? Нет, остановилась в двух шагах, что-то привлекло ее внимание...

— Деду здесь лет восемьдесят, — сказала она тихо. — Значит, все будет хорошо.

— Гм, — хмыкнул Игорь. — Да... Конечно.

Похоже, он не был в этом уверен.

— Еще, — сказала Лида. — Два-три кадра.

На следующем кадре был коридорчик, который вел к кладовой. Слева окно, пыльное стекло, свет падает косо, на полу тень от рамы, а справа стена, две полки с какими-то банками, странно, Игорь помнил, как они в этот коридор вбежали, как увидели следы на полу, сейчас не видно, камера не показывает пол, зато видно другое — Чистяков стоит у правой стены, на нем та самая пижама, что была утром, когда Колодан пришел брать интервью, это точно тот Чистяков, и рубаха на нем та же, утренняя, он отлично ее запомнил, и легкая небритость, взгляд рассеянный, никуда Чистяков не смотрит, ничего вокруг не замечает, думает о чем-то или, наоборот, ни о чем?

— Еще, — сказала Лида.

Еще был Чистяков на фоне раскрытой двери в кладовку, этот момент Игорь тоже помнил, конечно. Он хотел войти, заметил мелькнувшую тень, обернулся, женщины обернулись тоже и увидели призрак. А Чистяков в это время, получается, выходил из кладовой? Это был другой Чистяков, виден он был по пояс, аккуратная синяя рубаха с закатанными рукавами, две верхние пуговицы расстегнуты, тощая шея делает его похожим на ощипанного цыпленка, лицо мрачное, взгляд суровый, что-то Чистякову не нравится, чем-то он сильно недоволен, а цвета глаз не видно, слишком темно...

— Эту рубашку, — сказала Лида, — я в прошлом месяце выбросила, она была совсем старая.

— Пока достаточно, — Колодан погасил экран.

— Лидия Александровна, — Борщевский, не спрашивая разрешения, закурил и поставил зажигалку на подоконник, — у вас найдется что-нибудь покрепче кофе?

— Да, — сказала Лида, и Борщевский, взяв девушку под руку, повел ее к двери. Колодан пошел следом и, сам от себя не ожидая, крепко ухватил руку Борщевского выше локтя.

— Позвольте, — сказал он, открывая перед Лидой дверь в кухню.

Лида достала из холодильника почти пустую бутылку «Смирнова», поставила на стол рюмки, Борщевский разлил водку, выпили не чокаясь, быстро, будто только и ждали момента, когда можно будет расслабиться.

— Садитесь, — радушным тоном хозяина пригласил Игорь. — Попробую объяснить, если вы настроены слушать лекцию по физике.

— Лично я не настроен, — отрезал Борщевский, но все же сел, пристроившись, однако, так, чтобы в любой момент можно было вскочить.

Лида села рядом с Игорем, колени их соприкоснулись, и журналист, ощущая себя мальчишкой-переростком, потихоньку опустил руку и положил ладонь на Лидино колено, она чуть отодвинулась, но руку не сбросила, и опять между ними пробежал ток, Колодан не смотрел на девушку, не сводил взгляда с большого цветка на клеенке, сосредоточился или, наоборот, заставил внимание рассеяться, не бросай меня, сказала Лида, ну что ты, я здесь, сказал он, скоро все кончится, нет, пожалуйста, не говори так, ничего не должно кончиться, я не смогу, если все кончится, ну, хорошо, успокойся, я неправильно нашел слово, не кончится, конечно, но будет хоть что-то понятно, мне и раньше было понятно, извини, что я... ничего, ты ведь не хотела ничего дурного, нет, но мне было страшно, поэтому я разрешила тебе поехать со мной, отчего тебе было страшно, ну, как ты не понимаешь...

— В две тысячи тридцать втором Сергея Викторовича отправляют на пенсию, — сказал Колодан. — Он больше не может работать, уходит в себя, все меньше реагирует на окружающее. Вряд ли кто может сказать точно, когда это началось, это процесс очень постепенный...

— Я могу сказать, — Лида говорила так, будто каждое слово давалось ей с трудом, она сжала пальцы Игоря, лежавшие у нее коленях. — Это началось в тот день, когда погибли мама с папой.

Вот. Я это сказала. Я молчала об этом столько лет. Я столько лет об этом думала. Я не могла жить, вы понимаете, ты понимаешь, Игорь...

— Ах, — выдохнул Колодан. — Да. Я так и думал.

— Это был мой день рождения...

Лиде исполнялось восемнадцать. Она была влюблена, и ей было все равно, как в семье станут отмечать день ее совершеннолетия. У них с Костей были свои планы — посидеть в «Пастушке», потом гулять по ночной Москве. Ночью в Москве хорошо целоваться — нигде и никогда не может быть лучше, и не потому, что Москва чем-то отличается от других городов, но случилось так, что Костя первый раз поцеловал Лиду, когда провожал домой с дискотеки, было не поздно, половина одиннадцатого, но все равно ночь, а для Лиды так и вовсе никакой разницы — одиннадцать вечера или два ночи.

Они медленно шли по Лосиноостровской, иногда их пальцы соприкасались, будто представители разных цивилизаций пытались войти в контакт и сразу пугались, вдруг не получится, так трудно понять друг друга, а потом, когда подошли к углу Пермской, Костины пальцы неожиданно крепко ухватили ее руку, их лица, видимо, оказались слишком близко друг от друга, неумолимая сила притяжения заставила... да, именно заставила, и именно природная сила, а не их взаимное желание. С законом природы не поспоришь, верно?

В общем, они решили справить день рождения в «Пастушке», посидеть вдвоем, болтать чепуху, а потом гулять, гулять... мама будет каждую минуту звонить, но мы оставим автоответчик, все равно координатка работает, так что предки будут знать, где они находятся...

«Если что» случилось в тот вечер дома. Когда Лида уходила, папа сидел за своим компом и подбивал дневные результаты, мама смотрела «Кормушку» без интерактивного включения, видимо, устала, не хотела лишних эмоций, а дед готовил себе на кухне легкий ужин. Лида, уходя, чмокнула его в щеку, он сказал: «Такой день, а ты уходишь». — «А какой? — сказала она. — Когда тебе было восемнадцать, ты дома с предками праздновал?» Дед задумался и сказал странно: «Когда мне было восемнадцать, меня вообще не было». Она хотела спросить: «Как это?» — но если бы спросила, он начал бы объяснять, а она торопилась, Костя ждал в сквере напротив. Лида сказала «пока» и убежала, лифта дожидаться не стала, спустилась с шестого по лестнице, чуть не наступила на бомжа, сидевшего на ступеньке между вторым и третьим этажом (или между первым и вторым? она уже не помнила) и выпивавшего — так ей, во всяком случае, показалось, хотя она и пронеслась мимо, будто в свободном падении без парашюта.

Хороший получился вечер, замечательный, и только ближе к полуночи она посмотрела входящие звонки: ни мама, ни отец ни разу не позвонили. Не хотели мешать?

Костя проводил ее до дома и поцеловал перед подъездом так, что у Лиды захватило дух, самое было время влепить ему пощечину, потому что он уж слишком... но дух, который у нее захватило, куда-то спрятался, и пришлось позволить... а потом еще... Когда она поднялась домой, в квартире было темно, свет не горел нигде, и это было так странно и страшно, что Лида не помнила, как вошла: была на лестничной клетке — и вдруг оказалась в гостиной, руки упирались в столешницу, она смяла пальцами клеенку, на которой стояло, видимо, что-то тяжелое и неподатливое, было темно, как... сравнения в голову не приходили: просто было темно, и Лиде показалось, что кто-то стоял у шкафа и наблюдал за ней невидимыми пронзительными глазами.

— Мамочка, — прошептала она.

Нужно было включить свет, но для этого она должна была вернуться к двери, нашарить выключатель... можно было и словом, но выключатель настроен на мамины интонации, Лида легко их повторяла, но сейчас у нее не получилось бы...

Она сделала эти три шага. Не сразу. Сначала один. Постояла, послушала, немного успокоилась, она уже почти не боялась того, кто смотрел на нее со стороны шкафа, он не страшный, потому что, если бы хотел сделать ей что-то плохое, то уже сделал бы, зачем ждать, пока она включит свет и сможет увидеть...

Еще шаг. Может, она идет не в ту сторону? Может, нужно правее? Или левее? «Если я не сделаю шаг сейчас, — подумала она, — то не сделаю никогда, упаду тут и умру».

Еще шаг — и пальцы уперлись в холодную поверхность стены. Чуть выше...

Она нащупала выключатель и едва не ослепла от вспыхнувшего освещения. Обернулась без ощущения ужаса, она готова была встретиться с взглядом, который...

Это было всего лишь зеркало. Большое зеркало из прихожей стояло сейчас там, где должен был быть шкаф. Она сама на себя смотрела из темноты, свой взгляд на себе ощущала. Никого нет, бояться нечего. И тогда Лида испугалась по-настоящему. Что значит — никого нет? Где мама? Папа? Дед? Почему так тихо?

— Мама, — позвала Лида, как ей сначала показалось, очень громко, но на самом деле только подумала, а говорить не могла.

— Мамочка, — сказала она наконец вслух, но так тихо, что только она и могла себя услышать, а больше никто.

Мама молчала, и Лида заставила себя наконец сделать несколько шагов в сторону родительской спальни — дверь была слева, а справа дверь в ее комнату, но там ей делать было нечего, если она здесь, а не у себя. Мысль показалась Лиде логичной, дверь в спальню, обычно прикрытая, но никогда не запертая — с чего бы родителям запираться, — не открылась от поворота ручки, и Лида навалилась всем телом, она не могла поверить, что папа с мамой заперлись изнутри. Зачем? И почему так тихо? Легли спать, не дождавшись дочери? А перед этим переставили зеркало?