Журнал «Искатель» – Искатель, 2008 № 12 (страница 27)

Лида плакала иначе, Игорь вдруг обнаружил себя стоящим перед ней на коленях, он взял ее руки в свои и крепко сжал холодные ладони, а потом начал их целовать и бормотать: «Лида, Лидочка, не надо, пожалуйста, все будет хорошо...» Глупости всякие, но почему-то именно эти глупые, бессмысленные слова были сейчас необходимы, в этом он был уверен и продолжал бормотать, и Лида неожиданно забрала у него из рук свои пальцы и стала гладить его по голове, будто не ей, а ему было сейчас плохо, он, а не она, нуждался в утешении, он уткнулся лицом в Лидины колени, толстые ворсинки длинного свитера щекотали, мешали дышать, но ему было хорошо, и пусть так продолжается долго...

Наверно, это и продолжалось долго, потому что, когда он все же поднялся с колен, ноги затекли и казались чужими, не ноги, а костыли. Лида, тяжко вздохнув, тоже встала, и лица их оказались так близко друг к другу, что притяжение, гораздо более сильное, чем земная гравитация, повело их и...

— Поздно уже, — сказала Лида, отпрянув.

— Простите, — пробормотал Игорь.

Он не знал, что сказать. Ему не хотелось говорить. Ему хотелось вернуть время вспять на две... нет, на три или четыре минуты. Или на ту вечность, которая пролетела с тех пор, когда он целовал холодные пальцы...

— Я никуда не поеду, — спокойно сказал Колодан. — Посижу на диване, а вы идите спать, Лида, вы устали... Утром решим, что делать дальше.

Лида кивнула.

— Принесу вам одеяло, — сказала она. — Диван короткий, с вашим ростом даже ноги не вытянешь. Хотите, найду раскладушку? Она старая, еще с прошлого века, лежит в кладовке...

— Спасибо, — сказал он. — Не нужно. Я так...

— Ладно, — кивнула Лида. — Тогда...

— Спокойной ночи.

— Я принесу одеяло. — Лида вышла так быстро, будто и от одеяла Колодан собирался отказываться. Он сел на край дивана и прослушал телефонные вызовы. Все как обычно: Света звонила трижды, два раза звонил Антошин, завотделом, — наверно, была какая-то информация, которой следовало заняться, утром придется объясняться с начальством; собственно, можно и сейчас позвонить, нет, не станет он этого делать, а то запрягут и не отвертишься... утром, утром. И был еще один звонок, оставшийся неопознанным, «вне зоны определения», интересно, кто бы это мог быть, сообщения не оставили, ладно, перезвонят, если очень нужно... «Вне зоны определения». С Марса, что ли?

Лида вернулась с тонким ворсистым одеялом, действительно очень теплым. Игорь и себе купил прошлой зимой такое — легкое, будто простынкой укрываешься, но даже в мороз под ним было тепло.

— Вот, — сказала она, постояла на пороге, добавила: — Я рано встаю, в семь.

Игорь бросил одеяло на диван.

— Лида, — сказал он. — Вы сможете заснуть?

Сам он точно заснуть не сможет, и она будет в спальне ворочаться с боку на бок, вспоминать каждую минуту длинного дня.

Лида стояла на пороге вполоборота, и Колодану казалось, что она переводит взгляд с него на что-то в коридоре, ему невидимое, что-то, притягивающее ее взгляд, он хотел подойти и посмотреть, но почему-то точно знал, что не надо ему видеть того, что видела Лида. Странное ощущение — будто кто-то навязывал ему свою волю, хотя, с другой стороны, он понимал, что ему просто не хочется двигаться, устал, а если подойти к Лиде близко, то возникнут другие эмоции... Не нужно.

Лида вошла в гостиную и закрыла за собой дверь.

— Не смогу, — согласилась она. — Давайте лучше говорить. Когда говоришь...

Она не закончила фразу, но Игорь понял. «Когда говоришь, то меньше слышишь», — хотела она сказать. Что-то в коридоре упало или стукнулось о стену, звук был глухим, но отчетливым. Лида не смотрела на Игоря, села на край дивана, положила руки на колени.

— Дед несколько раз уходил, — сказала она. — Но так надолго... нет.

Колодан молчал. Он знал, что не должен проронить ни звука. Даже если вздохнет, это помешает чему-то, возникшему в комнате, — может, уплотнению воздуха, может, движению мысли...

— Тетя Надя не знала, раньше это всегда происходило ночью. Поэтому она так испугалась сегодня. Я в первый раз тоже... Как-то полгода назад проснулась ночью от тишины... знаете, иногда тишина бывает громче грома, всегда есть какие-то звуки, они делают тишину приятной, а тут... будто оглохла. Мне стало страшно. Захотелось включить свет, убедиться, что я у себя в комнате. И свет показался... чужим, что ли. Звуки, правда, появились — наверно, у меня просто уши заложило, вот и показалось... Я подумала, что и дед мог испугаться, пошла посмотреть. Было два часа с минутами. В постели его не было.

Деда не было нигде. Лида, конечно, проверила двери (заперто изнутри на код, которого дед, по идее, не знал) и окна (закрыты и заперты изнутри на задвижки). Обойдя дом, Лида почувствовала озноб и только тогда обратила внимание на то, что ходит по холодному полу босиком, в одной ночнушке. Ее начала бить крупная дрожь, и Лида поспешила в спальню — набросить теплый халат, надеть носки и тапочки.

Вернулись звуки. Обычные ночные звуки — на кухне урчал холодильник, за окном взвыла и сразу успокоилась собака, издалека слышен был тихий шорох с повизгиваниями, это мчались по шоссе машины, то и дело взлетая или, наоборот, опускаясь в свой ряд на незанятое место.

Все было как обычно, только дед из мироздания выпал. Лида так и подумала тогда: «выпал из мироздания». В последнее время дед вел свою, непонятную Лиде жизнь — любому, даже тете Наде, могло показаться (да и казалось), что он ничего не соображает, спятил, впал в маразм. Но, не понимая ничего в поведении деда, Лида все же точно знала, что он оставался одним из умнейших людей, какие ей встречались в жизни. Знала, что его поведение — рисунок для окружающих, дед (Лида была уверена) все понимал, все знал, делал (или не делал) только то, что считал нужным, и ее огорчало лишь то обстоятельство, что он и ее, внучку, отодвинул на дальний план своего бытия, позволяя ей совершать с ним (и над ним) определенные житейские процедуры, но не допуская ни на миллиметр дальше в пространство собственного существования.

«Вернется», — твердила себе Лида, сидя на дедовой постели и прикрыв колени его одеялом. Она жалела только, что когда дед объявится, то не подумает объяснить не только, где был все это время, но и как ушел, как вернулся, как ему удалось покинуть запертый изнутри дом. Сделает вид, будто ничего не случилось. Лишь бы вернулся до того, как приедет утром тетя Надя. Лишь бы... Возвращайся же, старый хрыч. Или ты от себя сбежал? От совести?

Так она сидела, все глубже погружаясь в мир собственных мыслей, вспоминалось что-то из детства, будто она спала и видела яркий цветной сон: как упала с горки, сильно ушибла ногу, было очень больно, даже «скорую» вызвали. Она первый раз в жизни попала в больницу, и там ей, как ни странно, понравилось: милые нянечки и говорящие куклы в детской комнате, столько интересного, что она забыла о боли, уезжать не хотела, когда закончились процедуры. Мама с папой... Нет, этот эпизод Лида по привычке пропустила. Мамы с папой в ее воспоминаниях не было. Потому что... Не было, и все. А еще ей вспомнился выпускной бал, когда...

Что-то заставило ее выплыть из грез и оглянуться: дед спал спокойно, свернувшись клубочком, как младенец, ему было холодно, он пытался вытянуть из-под себя простыню и укрыться ею, но сумел только укрыть ноги. Лида встала, набросила на деда одеяло, он, не просыпаясь, ухватился за край и натянул одеяло до подбородка.

Будто и не уходил. Может, ей приснилось?

Ей не могла присниться тишина, глухой мрак, когда отсутствие звуков видится темнотой, и, вместо того чтобы прислушаться, протягиваешь руку, пытаясь дотянуться до какого-нибудь источника звука...

Она постояла у кровати, дед спал, время тоже застыло, звуки были обычными, ночными, где-то прокричал петух, будто в настоящей деревне.

Лида прошлась по дому, спать уже не хотелось, проверила все окна и дверь — заперто, конечно; странно, если бы было иначе.

Она вернулась к себе, долго лежала при свете ночника. Думала о том, как это получилось у деда, где он был и как быть, если это будет повторяться.

Что — это?

Она много с дедом говорила в последние годы, невозможно было все время молчать, дед не отвечал никогда, на Лиду не обращал внимания, она садилась рядом с ним и рассказывала о том, что происходило в ее жизни: как ей дали в помощницы Ольгу, хорошую девушку, но глупую, и как они первое время не могли найти общего языка, а потом незаметно подружились, и с Сережей Лиду Ольга познакомила, ах, какой парень, высокий, длинные волосы до плеч, как у Ленского, и говорить умеет, программист, он сразу влюбил в себя Лиду, ей показалось — захотел, чтобы она влюбилась, так и произошло. Вот только... Было кое-что, чего она деду не говорила, стоял в ее мозгу тормоз, запрещавший спрашивать о главном, о том, что Лида хотела знать больше всего.

Дед писал в экране формулы, иногда рисовал графики, и ни единого слова, будто разговаривал сам с собой на языке чисел и знаков. Смысла Лида не понимала, в космологии была профаном, она даже не была уверена, что это были космологические формулы. Как-то попробовала включить компьютер, когда дед спал, но ничего не получилось, на ее голос машина не реагировала, пароль Лида не знала и была вообще-то уверена, что не было никакого пароля, — во всяком случае, включая компьютер по утрам, дед не делал пассов, не произносил ничего вслух, он и клавиатурой обычно не пользовался, она лежала, свернутая в рулончик, в ящике стола, дед доставал ее в редких случаях, когда в экране возникали сложности с отображением символов.