Журнал «Искатель» – Искатель, 2008 № 10 (страница 40)

— Возможно, здесь триггером послужил ощутимый шок от пересечения на скоростном лайнере временного пояса. Недавно я прочитал интересную статью коллеги о том, как резкий сбой биоритмов может перевести зреющее психическое заболевание из латентной формы... Простите, больше не буду отвлекаться! Итак, ваш муж стал воображать себя простым инструктором дайвинга, родившимся в захолустной стране — в Египте. Пределом его мечтаний — инструктора, я имею в виду — являются четыреста баксов в месяц, которые завоеваны тяжким потом. Причем они почти все уходят на пропитание многочисленных родственников... О, как рельефно, как, знаете ли, красочно он их себе воображает! Простите снова...

— Вы скажете ли мне хоть что-то определенное? — произнесла женщина с ровной интонацией безнадежности, взирая мимо эскулапа в окно и комкая мокрый платок в руках.

— Определенное? — отозвался тот. — Да... кх-мм... например... язык! Вот, я вам определенно могу констатировать уже сейчас, уважаемая госпожа Кузнецова, что в области языка нашими специалистами достигнут явный прогресс. Позвольте поздравить вас! Потому что это свидетельствует, что, обратившись в клинику «Психо-Элит», вы совершили правильный выбор и не напрасно тратите ваши деньги.

— Пожалуйста, говорите точнее, — сказала женщина, глаза у которой вспыхнули вдруг надеждой, непрошеной и нежданной. — Какой язык? При чем тут вообще какой-то язык? И, прошу, не надо больше всех этих загромождающих путь к уяснению ситуации экивоков! Надеюсь, у меня нет необходимости напоминать вам, что я могла бы сделать и другой выбор.

В ответ на эту темпераментную речь доктор подобрался, кашлянул и продолжил уже другим, почему-то скорбным и строгим и, кажется, даже и обиженным слегка голосом:

— Хорошо. Я поясню про язык. В подобных случаях это есть часть проблем... скажем... назовем это... внутренней цензуры сознания. Ну, проще говоря, мимикрии, которую начинает практиковать сознание больного с той целью, чтобы не выбиваться за рамки образа, навязываемого ему течением патологии. Так вот, ежели у нас это будет образ иностранца, — эскулап воздел палец, — тогда немедленно перед внутренней цензурою возникает проблема я-зы-ка, на коем пациент будет осуществлять общение с персоналом и со своими родственниками. Вы понимаете?

— Да. Очень хорошо понимаю, — бессмысленно покивала головой женщина, завороженная интонациями как бы уверенности в голосе разливающегося перед нею доктора. Уверенности, которой так не хватало ее душе...

— Но, как правило, — продолжил ободренный покорностью слушательницы эскулап, — сия проблема вообще игнорируется сознанием пациента, утратившим связь с реальностью! Однако психологическая наука знает и исключения из такого правила. И благоверный ваш представляет яркий тому пример. Его безумие имеет систему, а это хороший признак. Ум, даже и пребывая в патологии, тщится воспроизвести какое-то правдоподобие ситуации... Как это вам известно, он вообразил себя египтянином. Следовательно, для общения с нами, «белыми людьми», — доктор изобразил на своей одутловатой физиономии снисходительную и вместе с тем «толерантную» улыбку, — наш пациент будет пользоваться английским, как это и сделал бы, так сказать, «лирический герой» из его idea fix! А вот впадая в гиперэмоциональные состояния, больной имитирует — и, надо признать, очень убедительно! — некоторые ключевые созвучия из арабского, которых успел наслушаться в изобилии во время своего рокового отдыха в Египте.

— Ну, так и что же?! — взорвалась женщина. — Скажите, наконец, главное! Теперь он до конца жизни так и будет воображать себя египтянином?!

— Успокойтесь! — торжественно произнес доктор. — Надежда — есть. Об этом я и пытаюсь рассказать вам. Такие «воспоминания» не вписываются в овладевшую его разумом idea fix, а значит... в конце туннеля забрезжил свет! Я даже бы рискнул назвать окончательное и полное исцеление господина Кузнецова... г-хм... гарантированным. Не утаю, что для этого нам потребуется подключить новую и дорогостоящую методику психической терапии. Конечно же, решать вам. Однако, коли уж начало процесса исцеления налицо, странно было останавливаться на полпути. Я думаю, — с видом рождественского деда просиял доктор, — вы не откажетесь убедиться в наших успехах лично.

Произнеся это, он встал.

Немедленно поднялась и женщина, всматриваясь в его лицо и подаваясь к нему.

— Как?! То есть... вы предлагаете мне вот сейчас поговорить с ним? И Сережа... он будет отвечать осмысленно и... по-русски? И он узнает меня??

...Лучащийся покровительственной улыбкой врач прикоснулся к пульту. Он был заворожен собственной проникновенной речью и твердо верил — по крайней мере, сейчас, — что именно усилиями его «Психо-Элит» скорбный главою муж возвращается постепенно из лабиринта безумия в мир нормальных людей.

Прозрачное и толстое стекло дверей комнаты для свиданий с родственниками разошлось в стороны, и Ольга, суеверно скрестив за спиною пальцы, чтобы не подвела надежда, пошла к Сергею, который возлежал в кресле.

Она отметила с радостью, что на муже уже нет смирительной рубашки.

— Сережа, — произнесла Ольга дрогнувшим голосом. — Ты... узнаешь меня?

Он фыркнул, поднимая голову от груди, и сконцентрировал на ней взгляд. Его бескровные (видимо, в результате побочного действия каких-нибудь успокаивающих инъекций) губы разлепились, и он сказал:

— Да, госпо...

И после этого вдруг резко умолк, задумавшись. И в этот миг его жене показалось, что в голубых и широких его глазах, таких ей давно знакомых... мелькнула хитрость. Чужая. Терпкая... Не виданная до сего Ольгою вообще ни в чьих глазах.

И вспомнилось вдруг сочетание слов из какой-то статьи газетной, чрезмерно, на ее взгляд, заумной: азиатская хитрость. Возможно, что определение такое для данного случая подсказала память о прошлых жизнях (коли воспринимать серьезно идею о переселении душ, которую исповедует индуизм).

А между тем Сергей продолжал:

— Да, супруга. Я... узнаешь тебя. И я — узнаешь себя. Я есть... гей. Sorry: Сер-гей. Способен узнаешь, yes! Лечение помогло. Jest. Все будет теперь о'кей! Мужчина... если способен узнаешь, то способен... владеть имущество.

Едва ли Ольга расслышала последние слова мужа. Она почувствовала слабость в ногах уже к середине речи. Она рыдала, рухнувшая в кресло напротив. От счастья. И ее нетрудно было понять: после кошмарных месяцев безнадеги Сергей вдруг все-таки узнавал... говорил... приходил в себя! Какое для нее значение могли иметь по сравнению с этим неправильности в его речи?!

Сергей протянул к ней руку и несколько неуверенно (он выглядит, почему-то подумал врач, словно взломщик, который только что вскрыл полный налички сейф, но все еще опасается, что грянет сигнализация) погладил Ольгу по волосам.

— Супруга, — заговорил он вновь. — У меня есть небольшие проблемы. Временное — язык. Сейчас у меня он есть... такой нудебильный русский. Причина надлежит в том, что я был — на недопустимая глубина. Там психика получает... детский удар. Sorry: пис-детский удар! Так это говорить доктора. Супруга! И от этот пис-дет-ский удар у меня какой-то нудебильный русский язык. Пока. Но. Твердая надежда готов ручаться. Потом и для язык будет — лечение помогло!

И Кузнецов улыбался, произнося этот маловразумительный набор фраз. Он прямо-таки сиял, как солнце...

Жена еще никогда не видела его столь улыбчивым.

И прежний лад возвратился мало-помалу в семейство почти-топ-менеджера. Хотя и не совсем прежний. Нельзя было не заметить, сколь резкое изменение претерпел характер главы семьи. Помешанный на карьере прежде, теперь он больше не стремился стать топом.

И даже он перестал вообще быть менеджером. Он продал свою долю на фирме и жил за городом, сдавая, и весьма выгодно, престижную городскую свою квартиру. Похоже, Кузнецов полагал теперь, что он уже достиг возможного в этой жизни, и даже большего. Ну что же, перенесенные тяжелые испытания очень резко изменяют подчас человеческий темперамент...

Итак, Сергей обосновался в добротном двухэтажном доме близ озера, в котором не находил прежде времени даже и отдыхать. И там он полюбил возлежать на персидском низком диванчике, о коем отзывался в прежние времена непочтительно (продать кому-нибудь, что ли, эту оттоманку нерусскую? ну, словно с горшка встаешь!), и курить кальян.

А также Кузнецов почему-то стал интересоваться очень ближневосточной политикой. Точнее — лишь единственным политическим деятелем. Тем самым, о котором большинство респектабельных газет мира высказывалось в том смысле, что недостоин так называться.

Определениями «безумного Ахмата» (как окрестили его они же) куда как чаще бывали «террорист» и «бандит». Но представители контркультуры предпочитали называть его «легендарный Ахмат», и торговля футболками с его решительной хмурой физиономией бойчее шла в странах «золотого миллиарда», чем в третьем мире.

Вот это необъяснимое увлечение Сергея было почти единственным, что иногда вносило разлад в его вообще-то на зависть иным сплоченную и здоровую семью (в которой количество отпрысков, кстати говоря, увеличилось за два последние года вдвое).

Домашних можно было понять. У Кузнецова этот самый Ахмат сделался просто манией! Как только по телевизору начинали показывать Легендарного (или Безумного) или же сообщать что-либо про него, Сергей немедленно добывал всех членов семьи из самых невероятных мест. И заставлял выстраиваться в линейку пред голубым экраном.