Журнал «Искатель» – Искатель, 2008 № 10 (страница 29)

Карцев с самого начала не сбрасывал со счетов версию убийства Стрижевской на почве ревности. Дело в том, что Людмила была женщиной яркой, незаурядной, с прекрасной внешностью и, как выяснилось в ходе следствия, весьма не глупой. Она нравилась мужчинам, хотя повода поклонникам не давала. Работа в магазине, на виду, на ответственной должности обязывала ее всегда находиться в хорошей форме, и она тщательно следила за собой.

Вот почему следователь основательно проверял все, что касается ее мужа. Однако показания Стрижевского не вызывали подозрений. Они находили свое подтверждение. Следователь выяснил, что Стрижевский действительно находился на работе с двадцати двух вечера и никуда не отлучался до утра.

Карцев опросил соседей семьи Стрижевских, и они в один голос заявили, что это была дружная, материально независимая семья. Супруги слыли общительными, никогда ни с кем не конфликтовали, сплетнями не занимались, много работали. Особенно подкупало соседей то, что родители трогательно заботились о маленьком сыне.

Перчатку, предъявленную Стрижевскому и его соседям, никто не опознал. Выясняя причину отлучки Стрижевской из города, Карцев проверил корреспонденцию, полученную Людмилой накануне гибели, и запросил сведения о междугородних переговорах, которые она вела. Но и здесь его ожидали разочарования.

Много времени Карцев проводил в универмаге, по месту работы Стрижевской, рассчитывая получить здесь хоть самые малые сведения, способствующие раскрытию преступления. Когда он в очередной раз заглянул в универмаг, к нему подошла молодая девушка, представилась продавцом промтоваров Ниной Лебедевой и заявила, что хочет сообщить ему важные сведения, которые могут иметь отношение к делу об убийстве ее непосредственного руководителя Людмилы Стрижевской. Карцев весьма заинтересовался заявлением Лебедевой и предложил ей пройти в пустующий кабинет заведующей отделом и там поговорить.

Лебедева рассказала следователю, что незадолго до гибели Стрижевской у нее была ссора с грузчиком универмага Ильей Сенькиным. Сенькин был нерадивым работником, совершал прогулы, на работу нередко приходил пьяным, вел себя развязно, подчас даже нагло. Директор универмага неоднократно предупреждал его о возможном увольнении по отрицательным мотивам, однако Сенькин должных выводов не делал. Когда он в очередной раз пришел на работу пьяным и нагрубил Стрижевской, она не выдержала и заявила, что терпеть выходки пьяного грузчика больше не намерена. Завотделом поставила перед директором вопрос ребром, и в тот же день директор издал приказ об увольнении Сенькина с работы.

Сенькин каким-то образом узнал, что именно Стрижевская явилась инициатором его увольнения, и в присутствии Лебедевой пригрозил Стрижевской, что не останется в долгу: встретит ее в темном переулке и поквитается с ней.

Карцев разыскал Сенькина на овощной базе, где тот временно устроился грузчиком, и допросил его по существу полученных сведений. Сенькин не отрицал, что в запальчивости выражал угрозу Стрижевской, но реально никаких действий в отношении ее не предпринимал и не думал предпринимать. Карцев уточнил у Сенькина, где он находился в ту ночь, когда была убита Стрижевская. Узнав точную дату ее гибели, Сенькин заявил, что именно в те вечер и ночь, когда погибла Людмила Стрижевская, он гостил у брата на Смоленщине. Карцев проверил его показания и убедился, что у Сенькина алиби.

Следователь тщательнейшим образом проверил окружение Сенькина, но среди его родственников и друзей не оказалось лиц, которых можно было бы заподозрить в убийстве Людмилы Стрижевской.

Круг знакомых Стрижевской на работе и в быту, который с самого начала следственных действий очертил Карцев, постепенно сужался, а потом и вовсе сошел на нет. Следователь детально изучил каждого, кто попал в этот круг. Но и эти усилия не позволили ни на йоту продвинуться к истине. Следствие зашло в тупик.

Выпускник Саратовского юридического института Станислав Стрижевский был направлен на работу в прокуратуру города, в котором он родился, вырос и жил. Стасу повезло — в одной из районных прокуратур областного центра открывалась вакансия следователя.

Дел в прокуратуре было невпроворот, и молодой следователь с головой ушел в работу. Когда вал следственной работы схлынул, Стас принялся за дела прошлых лет, которые следователи между собой называли «глухарями». И сразу же обратился к делу, ради которого, собственно, и решил связать себя с юриспруденцией, стал следователем. Раскрыть загадочное убийство своей матери — Людмилы Владимировны Стрижевской — он считал не только делом первостепенной важности, но и делом чести.

Стас помнил мать смутно. Ему было всего пять лет, когда в их дом пришло страшное известие. Но в детской памяти о матери осталось впечатление, как об источнике тихого света, ласки, любви и заботливого внимания, чего ему так потом не хватало.

Основательно ознакомившись с уголовным делом, пожелтевшим от времени, Стас не нашел серьезных изъянов в работе более опытного коллеги — следователя Карцева. Были отработаны все заслуживающие внимания версии, где каждый шаг, каждое следственное действие были соответствующим образом оформлены.

Идти проторенными тропами и проверять достоверность документов, фигурирующих в деле, Стрижевский считал по меньшей мере неразумным. У Карцева было огромное преимущество перед ним — следователь и оперативные работники милиции работали, что называется, по горячим следам. И если была где-то допущена ошибка, то по прошествии двадцати лет обнаружить ее едва ли возможно.

И все же слабое место в деле имелось. По мнению Стрижевс-кого, следователь недооценил важность единственной улики — мужской кожаной перчатки, найденной на месте происшествия. Будь следователь более настойчив, отыщи ее владельца, и все вопросы по делу были бы сняты. Но как это сделать теперь, когда прошло столько времени, когда некоторых фигурантов по делу, возможно, уже нет в живых? И все же Стрижевскому ничего не оставалось, как начать это уголовное дело с единственной улики, найденной на месте преступления.

К удовлетворению следователя, это вещественное доказательство было сохранено практически в неизменном виде. Стрижевский не без труда отыскал перчатку, пропахшую подвальной сыростью. Он вертел ее так и сяк, выворачивал наизнанку, рассматривал под лупой и даже принюхивался, в надежде, что она поведает ему хотя бы самую малость о ее хозяине. Но вещдок молчал, как молчал и отец Стаса, с которым он постоянно заводил разговоры, чтобы выяснить у него самые незначительные мелочи, подробности той далекой поры, оставшиеся за пределами скупых строк уголовного дела. Стас убеждал отца, что непременно раскроет это дело, ибо в его руках находится важная улика — кожаная перчатка — ключ к разгадке трагической истории, связанной с гибелью матери. И он не успокоится, пока не найдет ее убийцу. Если же постигнет неудача, он вынужден будет завершить свою едва начавшуюся служебную карьеру.

Однако отец ничего существенного не добавил к тому, что уже было известно по делу. И немудрено, ведь прошло два десятилетия и многое уже стерлось в памяти. Он вообще неохотно говорил на эту тему, ссылаясь на то, что воспоминания причиняют ему душевную боль. «Есть ли теперь смысл ворошить прошлое, заведомо зная, что погибшую все равно не воскресить?» — сдерживал он рвение сына.

Друг семьи Стрижевских Геннадий Иванович Соколов, или дядя Гена, как называл его Стас, напротив, всячески поощрял желание молодого следователя докопаться до истины. Как-то за чашкой чая он сказал Стасу:

— Мне нравится твоя принципиальность, которая и должна быть присуща настоящему следователю. Надо внести ясность в это темное дело, породившее в свое время столько кривотолков в городе. Ведь Люсю и Сергея — твоих родителей — пытались очернить...

— Каким образом? — поинтересовался Стас.

— После смерти Люси ходили слухи, что у нее якобы был любовник и что твой отец будто бы знал о нем и ужасно ревновал. С этим и связывали гибель твоей матери...

Разговор с Соколовым взволновал Стаса и заставил серьезно задуматься. Он знал, что дыма без огня не бывает, и, не откладывая, решил вызвать отца на откровенный разговор. Но тот сухо и недовольно ответил: «Это все людские наветы. Стоит ли придавать им серьезное значение?»

Ответ отца не убедил Стаса. Он принялся за семейный архив, в надежде отыскать в нем хоть какую-то зацепку, способную пролить свет на эту давнюю историю. Но ни в письмах, ни в семейном альбоме не было даже намека на супружескую неверность матери.

Во время очередного чаепития с дядей Геной Стас случайно узнал, что тот в молодости служил сверхсрочником в авиационном гарнизоне. Между делом Стрижевский-младший спросил его:

— Не дарил ли ты случайно отцу что-либо из обмундирования в ту пору?

— Было дело, — подумав, ответил Соколов. — Как-то к дню рождения подарил Сергею кожаные перчатки. Но вот незадача — их вскоре у него украли.

Стас предъявил Соколову перчатку для опознания, и тот, немного поколебавшись, признал, что она очень напоминает ему ту, что подарил когда-то Сергею. Хотя за давностью лет возможна и ошибка.

После проведения соответствующей экспертизы были установлены артикул, партия, фабрика-изготовитель кожаной перчатки, а также дата выпуска и накладные, по которым отпускался товар. Среди воинских гарнизонов, получивших часть продукции фабрики, числилась и воинская часть, в которой когда-то служил стрелком-радистом Геннадий Соколов. Была обнаружена и ведомость, по которой он получал обмундирование.