Журнал «Искатель» – Искатель, 2008 № 05 (страница 22)

— В банке это отрицают.

— Ты видел банк, где говорят всю правду про то, что у них творится? Нет? Я тоже.

— Ковальчук? У него тоже был мотив убрать Бородулина. Но я в него не очень-то верю. Он мужик серьезный, основательный. Решиться на такую авантюру...

— Тем более что она уже продинамила его, сказала, будет смотреть за ремонтом, давать каждый день, а сама смылась. Ну и что? Дала ему разок, так он должен и губы раскатать? Не верю.

— Станиславский ты мой! — сказал я.

Борька выпил чай с ладони Сырника и перебрался ко мне на колени. Обхватил розовыми пальчиками мой мизинец и принялся старательно облизывать его. Я налил в ладонь остывшего чаю, предложил малышу. Ну любил он чай из ладони. Сырник ревниво посмотрел на меня, но ничего не сказал. А что ему сказать, если давно хочет завести дома крысенка, непременно девочку, но жена и слышать об этом не желает?

— Ковальчук отпадает еще и по той причине, что у него не может быть такой профессиональной банды, которая, скорее всего, — служба безопасности фирмы или банка, — сказал я. — Они профессионалы, получают хорошие бабки, раз так стараются. И если они подчиняются Ковальчуку, для чего ему подставлять себя в деле с Бородулиным? Для чего ему вдова? Да и вообще, московская прописка такой ценой?

— Банк и Хачонкин, — уверенно сказал Сырник. — Они связаны между собой, решили убрать мужика, чтобы потом свалить на него какие-то финансовые дела. Нет человека — нет проблемы.

— Ну а девушки? — спросил я.

— А девушки потом, — в тон мне ответил Сырник. — Были и другие строители, которые мебель таскали. Но суть в другом — Бородулина решили убрать. Баба эта, Таня, осталась случайно, ее тоже нужно было убрать. А Ковальчука — подставить, и концы в воду. Все сделали люди, с которыми ты уже хорошо знаком. Найдем их — найдем концы.

Я и сам так думал, поэтому возражать не стал.

— Значит, будем искать. Сейчас буду звонить друзьям Бородулина, поедем вместе. А завтра с утра ты будешь смотреть за вдовой. Она должна встретиться с Хачонкиным, надо его проявить немного.

Я выдал Сырнику сто баксов из обшей кассы, чтобы он взял частника, дежурил у дома вдовы и вообще, отслеживал все ее перемещения. Подумалось, что этих денег должно хватить на поездки завтра днем. Следить на собственной машине Сырника было бы глупо вдвойне: с такими противниками — и толку никакого, и риск велик.

Время близилось к вечеру, можно было надеяться, что кто-то из друзей Бородулина уже вернулся домой и даже согласен ответить на мои вопросы. Но чтобы убедиться в этом, нужно было позвонить им, чем я и занялся.

Не зря говорят, что Бог любит троицу. Первые двое друзей Бородулина, которым я позвонил, сожалели о случившемся, но сказали, что все уже сообщили следователю Габриляну, больше ничего прибавить не могут, да и вообще, в последнее время редко встречались с Бородулиным, о делах не говорили. К тому же очень заняты сегодня и завтра... И всегда очень заняты, встретиться со мной не могут — так я понял. А вот третий, Владимир Войтюков, услышав мою фамилию, надолго замолчал. Я уж было подумал — отключился, когда он спросил:

— Слушай, Корнилов, не сын ли ты того Корнилова, который квартиры продает?

— Он еще и строит их, — напомнил я.

— Слушай, так я ж у него квартиру купил в «Эльдорадо», знаешь такой комплекс? Неподалеку от Поклонной горы.

— Хорошая квартира?

— Отличная. Скажи спасибо папаше. Кстати, денег тогда не хватало, так мне Шура, в смысле Бородулин, устроил классную ссуду в банке. Долг я вернул в срок, Шуру отблагодарил, как полагается. Это на всякий случай сообщаю.

— Володя, так ты просто обязан помочь и моему отцу, на которого льют помои в связи с гибелью твоего друга, и мне, потому что я хочу найти убийцу человека, который тебе помог.

— Ну ладно, приезжай. Я, правда, уже все сказал следователю, но раз ты Корнилов... Короче, приезжай.

Сырника не нужно было уговаривать. Борьку отправили домой, в клетку, хотя малыш отчаянно сопротивлялся. Видимо, наслушался наших разговоров и тоже захотел узнать что-то новое по этому делу. Но я пообещал, что, как только вернусь, все расскажу ему.

Жилой комплекс «Эльдорадо» поразил меня своим великолепием — три кирпичные башни, огороженные высоким металлическим забором. У входа — охрана. А на территории — подземные гаражи, спортивный комплекс с бассейном, супермаркет, кинотеатр. Про детские площадки и говорить не стоит — парк Горького в миниатюре! Словом, оазис западного благополучия в городе Москве. Я, грешным делом, подумал, почему же отец мне скромную квартирку не выделил в этом оазисе? Но потом сообразил, что за все это великолепие люди платят не меньше тысячи баксов в месяц, подсчитал расходы и чуть не прослезился, ибо понял, что отец, как всегда, был прав. За квартиру я плачу тысячу рублей, остальные тринадцать тысяч (из той тысячи баксов, которую должен был бы отдавать каждый месяц за житье в оазисе) могу спокойно тратить на шампанское и все такое.

Охранник сверил наши паспорта со своими записями в журнале и пропустил нас. После этого я понял еще одну выгоду житья в Крылатском — никто не записывает в журнал фамилии девушек, приходящих ко мне, и значит, никто из них не может уличить меня в неверности документально. Сейчас, правда, Лена пыталась это сделать, но это же случайность. Нет, прав был отец, что не поселил меня в этом оазисе!

Пока я подъезжал к дому номер два, Сырник мрачно оглядывал символ благополучия современной России. По выражению его лица я понял, что главной мечтой напарника было получить приказ на штурм и уничтожение этого гнезда коррупционеров и взяточников. Уж он-то в составе отряда ОМОНа показал бы им «красивую жизнь»!

— Козлы! — наконец-то выразил он свое отношение к окружающей действительности.

— Будешь хорошо работать — сможешь так жить, — сказал я.

Сырник посмотрел на меня, как на сумасшедшего, и ничего не сказал, только презрительно хмыкнул. Поэтому я оставил его в машине, а то ляпнет такое, что Войтюков расхочет беседовать с нами.

Вежливая консьержка еще раз сверила данные моего паспорта с записью в журнале, показала путь к лифту. В подъезде были фикусы и пальмы, вдоль стен вились лианы — оранжерея, да и только. И, конечно, никаких надписей на стенах, а кабина лифта была чистой и с зеркалами.

Войтюков оказался примерно моим ровесником — парень лет тридцати, в черных джинсах, черном свитере и очках. Живут же сверстники, черт возьми! Но это так, к слову пришлось. По правде, я ему не завидовал.

— Проходи, Андрей, мы на «ты», да? Вот сюда, на кухню. Хорошие квартиры построил твой отец, я ничуть не жалею, что купил эту. И Шуре спасибо, ты прав.

— Привет, Володя. Я тебя не смущаю своим видом? — я имел в виду свои синяки.

— Нет, но... Бандитская пуля?

— Рукоятка пистолета. А пуля из него попала в задницу тому, кто бил. Но он успел смыться до приезда опергруппы.

— Крутые дела... Но ты проходи.

По дороге на кухню хозяин объяснил, что если мне захочется в туалет, то это вот здесь, а там — туалет жены, она сегодня занята в спектакле, но все равно в ее туалет не надо заходить, она этого не любит. А я и не собирался.

— Выпьешь чего-нибудь? — спросил Войтюков на кухне, где все сверкало никелем и позолотой.

Приятный парень, и мне почему-то верилось, что он скажет что-то важное. Да и кухня была такая, что от стола к плите можно было на велосипеде ездить. Я согласно кивнул, присаживаясь на стул, а он достал из бара бутылку виски, содовую, наполнил фужеры. Мы выпили по глотку.

— А че ты не в фирме своего отца? — спросил Войтюков. — Такие перспективы!..

— Ну какой из меня строитель? — спросил в свою очередь я, пожимая плечами для пущей убедительности. — Мне другие дела по душе.

— Крутой мужик! Слышал про тебя, не в Африке живем. Ну, спрашивай, что хочешь узнать про Шуру?

— То, что ты не сказал Карену.

— Следователю? Габриляну?

— Именно. Я перед ним не отчитываюсь; все, что скажешь, останется между нами.

— Я понимаю... Да я ему все сказал, что знал.

— Нет, не все.

— Откуда ты знаешь? Тебе известно, что я ему сказал?

— Нет. Если бы он знал что-то важное, я бы это понял.

А он не знает. Выходит, не все ты ему сказал. — Я выпил виски, поставил фужер на стол. — Меня интересует личная жизнь Бородулина в последнее время. Может, это и нескромно и кажется предательством по отношению к покойному, но нужно. Чтобы найти его убийцу.

О чем еще может умолчать приятель погибшего, да еще в столь деликатной ситуации? О личной жизни. О любовницах. Если Таню решил оставить у себя, должны же быть и другие? А кто они? Вот это меня интересовало. Про крупные денежные операции со школьными друзьями не говорят. И вряд ли Войтюков мог знать что-то интересное о делах Бородулина.

— В смысле, были ли у него бабы?

— Конечно, были. Расскажи.

— Странные дела... Такие вещи не рассказывают посторонним. Даже среди своих о них не очень-то распространяются.

— Я же не про твоих любовниц спрашиваю.

— Ладно, только между нами. — Войтюков тоже опорожнил свой фужер, наполнил оба по новой. — Ты мужик умный, поймешь меня. Когда узнал, что случилось, я был в шоке. Но когда вернулась Ольга и я. приехал с ребятами, чтобы помочь, шок был еще сильней. Она такое о нем, о покойном, говорила, что...

— Я знаю.