Журнал «Искатель» – Искатель, 2008 № 05 (страница 20)

Ну ладно, заеду в офис, а потом — домой.

Габрилян приехал через полчаса, был он мрачен и серьезен. Войдя в комнату, плюхнулся в старое кресло и уставился на меня жестким, немигающим взглядом. Профессионал! А приехал — к кому, интересно?

Когда фокус со взглядом не прошел, он вытащил сигарету, закурил. И лишь после этого спросил:

— Как ты вышел на них?

— Нет, дорогой, — совсем вежливо сказал я. — Вначале колись ты. Что вам удалось выяснить? — Я протянул ему пепельницу, Карен взял, нервно поставил ее на подлокотник.

— Ковальчук пришел в себя, отрицает похищение. Короче, расклад такой. К нему утром явились трое незнакомцев, сказали, твой отец дал срочное задание. Ну, онто видел в «глазок» одного, потому и впустил, а их оказалось трое. Заставили пригласить Олесю. Потом отвезли их на заброшенный завод. Напоили. Ковальчук не отрицает, что имел половое сношение с Митькиной, но утверждает, что она сама его вынудила к этому. Медэкспертиза показала, что он с ней трахался. Словам его — грош цена в базарный день.

— Почему же? Девушка под дулом пистолета могла пойти на все, если кому-то нужно сделать Ковальчука козлом отпущения.

— Ты давно в суде был? Эти показания и данные экспертизы — уже приговор. Кстати, она подтвердила твою версию, что Бородулина трахалась с Ковальчуком.

— Ну и что? Теперь ты веришь мне или как?

— Слушай, Андрей, есть и еще кое-что. На квартире Ковальчука мы обнаружили бледные поганки, в шкафу с постельным бельем. Уже увядшие, но — именно поганки. Он понятия не имеет, откуда они там взялись. Экспертиза ничего не дала, но, может, работал в перчатках?

— Кто?

— Ковальчук. Слушай, зачем спрашиваешь?

— В резиновых перчатках, да? — уточнил я. — Надел перчатки — и давай прятать поганки в шкафу с бельем! Никто не узнает, что это он их спрятал. Кстати, я бы не отважился потом спать на белье, которое там хранится. А лишние поганки просто выбросил бы в мусоропровод. Аты?

Карен нервно раздавил сигарету в пепельнице.

— Кончай выпендриваться, Андрей. Я совсем другое имею в виду. Откуда-то они появились? Мы ведь были у него после убийства, ничего не наши. А теперь — поганки! Возможно, это связано с теми людьми, которые вывели тебя на тот завод.

— Если у тебя побывают люди с оружием, без понятых, уведут тебя, знаешь, что можно потом найти в квартире? Маленькую атомную бомбу и план взрыва Белого дома.

— Как они вышли на тебя?

— Какое тебе дело? Лучше скажи, что за странности обнаружила экспертиза на одежде Тани Бондарь?

— Следы губной помады на плече куртки. Ею пользовались Олеся и Анжелика. Но что это значит? Ничего. Могли обниматься, целоваться...

Могли... Но могли и прийти с утешениями, вопреки запрету бригадира, а потом — вывести Таню на прогулку, где ее уже ждали преступники... Прощальный поцелуй, но Таня толкает подругу, и губы утыкаются в плечо...

— Что ты молчишь, Андрей?! Я тебя спросил! Между прочим, они и тебя могут подставить.

— Исключено. Показания девушки, надеюсь, зафиксированы должным образом. И есть много свидетелей того, как она благодарила меня за избавление. Ты, например.

С Кареном приятно было разговаривать. Он хоть и работал следователем прокуратуры, но оставался при этом порядочным человеком. И его, как я догадался, интересовал тот же вопрос, что и меня: для чего Ковальчуку было похищать девушку? Уж если злодей — так мог бы устроить несчастный случай на стройке, или смыться, почуяв опасность. А он прячет ядовитые грибы в шкаф с бельем и увозит девушку на заброшенный завод... Бред сивой кобылы! Так же думал и Габрилян.

— Ладно, давай не будем как вчера. Поговорим спокойно, — с тяжелым вздохом сказал он. — Ковальчука подставили, так ты думаешь, да?

— Так.

— И тебя вывели на этот завод. Так?

— Так.

— Кто?

— Когда я встретился с ними — на мордах были маски. Потом меня положили на пол у заднего сиденья моей машины, так и доехали до места. А когда разрешили подняться — опять маски. Но дали ключи и даже фонарик оставили. Я не знаю, кто это.

— Есть версии?

— Есть. Главным условием было то, что я перестану заниматься этим делом. Тебя они в грош не ставят. Может, прослышали, как ты запрещал мне приставать к Бородулиной.

Карен недовольно поморщился, вскочил с кресла, метнулся к моему столу.

— Кто они?!

Он даже стукнул кулаком по столу.

— Откуда я знаю? Я обещал и больше не собираюсь копаться в этом дерьме. Тем более отцу не поможешь, если Ковальчук виновен. Я — пас.

— Нет, не пас! А если Ковальчук ни при чем, значит, и фирма ни при чем? Слушай, Андрей, это же откровенная чушь! Но очень четкая и с доказательствами. Говоришь, они меня совсем не уважают? Ну, падлы, найду я их!.. Ты поможешь?

— Я же сказал...

— Да плевал я на то, что ты сказал! Ты мне поможешь, а я помогу с фирмой твоего отца. Извинятся и дадут опровержение при любом раскладе, обещаю.

А вот это уже приятное заявление. С помощью Карена можно надавить на газетчиков, если, конечно, удастся выяснить, кто командует маленькой, но победоносной армией.

— Не врешь, что поможешь с опровержением?

— Не вру. Ты человек серьезный, с тобой хитрить опасно.

— Ладно, договорились.

— О чем?! — заорал экспансивный Карен, доставая новую сигарету.

— О сотрудничестве, — сказал я. — Кстати, у тебя есть предлог для серьезной беседы с вдовой.

— Уже беседовал. Отрицает. Ковальчук тоже.

— Так поработай с ним.

Когда Карен ушел, я минут двадцать сидел без движения в своем кресле.

Вот такие мы, люди. В естественной среде своей. И как тут не вспомнить о Борьке, который любил меня просто так? Угощу чем-то вкусным — он рад, не угощу — все равно рад мне. Я вдруг подумал, что отношусь к серому малышу как к ребенку, к любимому ребенку, и он отвечает мне поистине сыновней любовью.

А тем, кто все еще не любит крыс и относится к ним с боязнью, хочу сказать: да заведите себе хоть одного серого малыша — и поймете все сами, если, конечно, можете что-то понять. Хватит вам жить по формуле «я не читал Пастернака, но я его ненавижу». Увидьте сами, почувствуйте сами! Может, легче станет. И ведь станет.

Мне точно стало легче после того, как пару часов побыл дома. А так — и не заехал бы домой, мало ли в Москве забегаловок, где можно быстро перекусить. И тот факт, что Сырник, как ни старался, ничего не смог выяснить относительно службы безопасности фирмы «Бриллиант» и «КШМ-банка», не очень расстроил. Я и не надеялся, что так просто смогу получить адреса и телефоны «маленькой непобедимой армии». Они профессионалы. Я ему сказал, что еду к старушке, договорились, что через два часа встретимся у меня дома.

После обеда я посадил малыша в клетку и поехал на улицу Барклая. Нет, с вдовой я встречаться не собирался. Да ее и не было дома, в это время должна читать лекции студентам. А вот старушка-соседка могла быть дома. В прошлый раз мне показалось, что она все же видела, кто приходил. Может, решится сказать? За ценой мы, как говорится, не постоим, да и портрет Хачонкина у меня теперь имеется. Может, что-то дрогнет в ее душе, когда увидит портрет?

Старушка была дома, и даже открыла дверь, насколько позволяла цепочка, но разговаривать явно не хотела. И вообще, она казалась испуганной, чего прежде не было. Осторожничала — да, но теперь просто боялась меня. Понятно, что кто-то успел поговорить с бабулей и рассказать нехорошие вещи или про меня, или про то, что случится с ней, если будет разговаривать со мной.

— Давайте хоть познакомимся, — как можно вежливей сказал я. — Меня зовут Андрей, а вас?

— Какое тебе дело? Ну, Валентина Петровна.

— Очень приятно, Валентина Петровна. Я уже показывал вам удостоверение, вы знаете, что я не бандит, а частный сыщик. Да они, наверное, рассказали про это, верно?

— Ничего такого они не говорили!

Ну, если ничего не говорили, значит, все-таки были.

— Спасибо им за это. Может, впустите меня на минутку, а то неудобно говорить с лестничной площадки. Их-то, наверное, впустили? У человека был мягкий, вкрадчивый голос, и он был очень вежливым, верно?

— Я ничего не знаю!

— Ну так впустите? А то я прямо здесь начну говорить.

Звякнула «собачка», дверь приоткрылась. Похоже, Валентина Петровна проклинала тот миг, когда на ее этаже поселилась семья банкира. Так я подумал, входя в прихожую, но скоро понял, что ошибся. Когда дверь за мной захлопнулась, из комнаты вышел здоровый парень в черной маске. Представьте себе лыжную шапочку с дырками, натянутую на задницу, и вы поймете, как выглядела голова этого парня. Очень круглая и очень объемная.

— Шустрый ты парень, Корнилов, — сиплым голосом сказал он. — Мы ведь договорились, что больше не будешь лезть в это дело. Нехорошо получается.

Возможно, он был в составе команды, которая везла меня на заброшенный завод, но я его не помнил. Темно ведь было, и не все выходили из машин. Хорошо, что сам сказал: «мы договорились», — по крайней мере, я знал, чей это «боец». Достали они меня! Говорить об этом не следовало — в руке мордастого пистолет с глушителем. А вдруг у него с нервами не в порядке, возьмет да и нажмет на спусковой крючок? Испуг старушки понятен вполне, и то, что она решилась впустить меня в квартиру, — тоже понятно. Ей приказали.

— Оружие на пол, медленно, — приказал мордастый.

Я распахнул куртку, показывая, что с пистолетом к старушкам не прихожу. Зачем пугать пенсионерок, им и без того трудно жить.