Журнал «Искатель» – Искатель, 2008 № 03 (страница 26)

Старшина нацелил пистолет прямо парню в лоб. И выстрелил. В последний момент дуло дернулось в сторону, и пуля с чмоканьем вошла в ствол стоящей в стороне пальмы.

— Не старайся, гала, все равно ничего не скажу, — ловец побледнел, но тона не сбавил, — автомат я выбросил, товара при мне нет — ничего не докажете. А здесь я просто гулял, цветочки собирал.

Пришлось Острому пистолет менять на автомат, но и очередь над головой не образумила ловца.

— Ничего ты не можешь, гала, только пугать. Все ваше оружие с фотоавтоматами, фотографируется результат любого выстрела, отключить фотоавтоматы невозможно. Да и не пойдешь ты из-за меня под трибунал.

— Значит, не скажешь, за каким зверем прибыл, где его прячут?

Ловец отвернулся.

— Ладно. Ты прав: не буду я пачкать журнал боевых действий твоей гнусной физиономией. Не приучены мы, гала, в людей стрелять. Ты, сволочь, в нас стрелять можешь, а мы в тебя нет. Такие отморозки, как ты, хуже демов, за рупели вы на все готовы. Ничего, я эту заразу лечить умею, к твоей совести я через страх достучусь.

Приговаривая, Острый вытравил из машины трос, обвязал его вокруг пояса ловца, и через минуту парень то ли орал, то ли каркал с небес, куклой болтаясь под брюхом улетающего на север автоэра.

Лейтенант зарядил по второй чашке кофе и пояснил:

— Пугать полетел старшина, он это умеет. Но не волнуйтесь, ловца он и пальцем не тронет. Тут фокус в чем: макнет Сеня ловца пару раз в кисель, а в киселе жутко, не дышится, да и в дема превращаться кому охота. Так в подвал запросто можно угодить, а потом — и во вторую аудиторию. Сам я в киселе не был, Сеня о нем вспоминать не любит, но кое-что порассказал: жутко там, вся кожа вздувается волдырями, а внутри все трясется. Дорого наш старшина заплатил за ночное зрение.

Автоэр все не возвращался, поэтому Шувалов налил по третьей чашке и принялся дальше развлекать инспектора. Рассуждал лейтенант о ситуации, о том, как Острому повезло, что он наткнулся в стоге джунглей на ловца, и о том, что правильно сделали на Эфе, когда разрешили иметь автоэры только пограничникам, военным и администрации Дварики, а мотоэры — деревенскому начальству. Будь воздушные автомобили у гостей Эфы, ловцы давно бы вывезли с планеты не только флору с фауной, но и демов прихватили бы.

Небеса засвистели. Под днищем идущего на посадку автоэра не было видно ни ловца, ни троса.

Первым вышел старшина, затем — парень. Руки у него были развязаны, а ноги не держали его. Он еле добрался до своего места и на этот раз без всякой посторонней помощи рухнул под дерево. Дикий блеск из глаз ловца исчез напрочь, они теперь походили на глаза селедки. Ловец явно узнал о жизни нечто такое, что обыкновенному человеку знать не положено.

Пограничники отошли в сторонку, пошептались, после чего ловца запихнули в машину, и старшина повел ее в сторону Мадрасовки. Вывел Острый автоэр прямо на пышный, красивый сад, завис над ним и вдруг резко обрушил машину прямо на пальмовые кроны. Захрустели под севшим автоэром ветки. Выскочивший первым Шувалов ухватил за шиворот Ивана Рабиндранатовича, так и не успевшего выпутаться из гамака.

Возле сарая, к которому он приволок начальника мадрасовской дружины, лейтенант чуть притормозил, спросил:

— Где он? Все равно ведь найдем.

Иван Рабиндранатович что-то залепетал о своей несчастной карме, но на этот раз его слушать не стали. Двумя ударами приклада старшина сбил замок, и тем же прикладом принялся простукивать пол в сарае. В дальнем углу земля ответила гулко и металлически. Из-под земли заскулили. В миг сильные руки оттащили в сторону железный лист, открылась черная яма схрона, и старшина нырнул в ее темноту, чтобы почти сразу же показаться из нее со связанным ринком на руках.

Когда пса освободили, досталось всем. Ринк вылизал на радостях лицо даже Ивану Рабиндранатовичу, своему мучителю, а уж Семен отбивался от него и терпел шершавый язык минут пять, после чего ринк долго что-то напевал ему на ухо — жаловался.

— Говорит, ты его подманил и связал, — повернулся Острый к начальнику дружины.

— Врет все! — брызжа слюной, бросился тот оправдываться. — Кого вы слушаете, эту рогатую скотину? Зачем он мне?

— Жадная сволочь ты, Ваня, вот и не устоял перед рупелями ловца, кстати, он у нас в машине сидит. Совсем у тебя, Ваня, мозги жиром заплыли в этом райском саду, иначе догадался бы, что ринки обидятся, уйдут и некому будет деревню от кочей сторожить. Кочи тебя и сгубили. Если бы они не похитили детей, ты, может быть, и успел продать ринка. А в итоге — пропавшие дети на твоей совести.

— Я и говорю: карма мне подгадила, — согласился начальник дружины, — сперва демы налетели, за ними вы — не повезло.

Милицию и «скорую помощь» дожидались, уже выбравшись из сада, на улице. Когда те прибыли, началась общая суета. Первым передали на руки медиков ринка, потом стали оформлять Ивана Рабиндранатовича, и вскоре теперь уже бывший начальник мадрасовской дружины очутился в зарешеченном кузове милицейского автоэра. Старшина подошел к решетке и подозвал загрустившего Ивана Рабиндранатовича.

— Ты, Ваня, все на карму жаловался, так хочу напомнить две пословицы. Во-первых, дхармой карму не испортишь. Во-вторых, какую дхарму посеешь, такую карму пожнешь. Сидя на нарах, ты обмысли это, Иван, может, поймешь, почему карма у тебя гнилая.

Медики, а за ними и милиция улетели. Совершенно собой удовлетворенный старшина закурил с видимым удовольствием, но когда к пачке потянулся Шувалов, резко убрал сигареты.

— Ты же бросил перед академией.

— Нервы надо успокоить.

— Терпи, Мишаня, генералом будешь. Да и чего волноваться? Дело сделали, да и пустяковым оно оказалось.

— Настоящее дело только начинается. Перед ним и волнуюсь.

— Объясни.

— Нападение кочей сразу после ухода ринков — это не случайность. В деревне есть предатель похуже начдружины.

— Кто?

— Дем, причем дем первого класса — голубых кровей.

— Ого! — старшина опустил руку на кобуру и стал озираться, будто дем первого класса, да еще и голубых кровей, готовился напасть на него именно в эту секунду.

Пограничники отошли в сторонку от Оскара, пошептались, а когда обо всем договорились, уже вместе с инспектором сели в автоэр, и старшина повел его круто вверх, прямо в зенит.

На уровне редких белых облаков машина повисла. Внизу расстилалась деревня. Пока пограничники выцеливали место посадки, у них завязался с инспектором небольшой спор — Оскар хотел присутствовать при задержании дема, а они его вяло отговаривали. Сошлись на том, что Оскар будет держаться за их спинами и ни в коем случае не выйдет на линию огня.

Старшина перекрестился и повел автоэр вертикально вниз. Машина чуть ли не рухнула на центральную площадь и в облаке пыли села прямо у входа в резиденцию деревенского председателя.

Пограничники ворвались в приемную, прошли мимо двух сухоньких старушек, дожидавшихся приема, отстранили бросившуюся наперерез секретаршу и очутились в кабинете. За ними проскользнул и Оскар.

— Мы к тебе, Прометей Гангович, — объявил Шувалов и расстегнул пистолетную кобуру.

— Прошу, дорогие гости, проходите!

Не обращая внимания на жест лейтенанта, сидевший за столом начальник Мадрасовки, представительный мужчина лет пятидесяти, приветствовал их радушно. Уж на что земные политики научились быть обаятельными харизматиками, но Прометей Гангович в умении произвести выгодное впечатление ничуть им не уступал. Осанка льва, чуть седоватая грива некогда смоляных волос, живой, проницательный взгляд — все, как говорится, было при нем.

— Говорят, Михаил, ты в академию собрался поступать. Молодец. Смотрю, посолиднел ты за последний год.

— Ну, до тебя мне еще далеко, — ответил Шувалов.

— Так с чем пожаловали? — спросил хозяин кабинета.

— С нашим пограничным делом. Прометей Гангович, как же так случилось, что в вашей деревне детей не уберегли?

— Сам не пойму. Как-то все сразу навалилось: праздник, ринки сбежали, кочи налетели.

— А почему ринки ушли?

— Кто ж этих собак знает. Умные чересчур, не поймешь их. Да и на вас надеялись. Думали, отобьют ребятишек храбрые гада.

— Значит, мы во всем виноваты? И твоей вины нет ни в чем?

— Какой вины? Работаю, кручусь, думаю о людях.

— Наверное, ты медаль за свои труды заслужил, Прометей Гангович. А может быть, орденом тебя надо пожаловать?

— Ты, Мишка, свой иезуитский тон оставь. Прямо говори, в чем дело. И вообще, я не потерплю посягательства на суверенитет нашей деревни. Я в ней председатель, моя в Мадрасовке власть!

— Да, власть ты любишь, Прометей Гангович, четвертый срок уже верховодишь.

— Так народ просит, народ выбирает.

— А может, народ голосует за тебя потому, что не знает, какого цвета твоя кровь?

Разговор оборвался в долгую звенящую паузу. Примолк даже мир в распахнутом окне за спиной мадрасовского председателя. В наступившей тишине чуть ли не выстрелом прозвучал щелчок предохранителя на автомате старшины. Председатель зыркнул на Острого, на лейтенанта — тот выхватил из кобуры трехствольный пистолет.

— Так вот ты на что намекаешь, Мишаня. Ладно, убери пушку, я согласен на медобследование и требую, чтобы провели независимый лабораторный анализ. У вас хоть найдутся квалифицированные медики?

— Обижаешь.

Лейтенант навел пистолет на Прометея Ганговича, чуть повел стволом в сторону и выстрелил. От удара пули плечо председателя дернулось, но он даже не скривился, а только внимательно смотрел на то место, куда попала пуля. В ту же точку уткнулись взгляды и все остальных. Когда голубое пятно по белой рубашке расплылось до размеров блюдца, председатель рухнул лицом в стол. И тут же Острый вскочил, а лейтенант убрал пистолет и смахнул с плеча автомат.