Журнал «Искатель» – Искатель, 2008 № 02 (страница 10)

Прожорливый садист по-своему истолковал взгляд пленника.

— Че зыришь? — осклабился он. — Боисся? Это правильно, что боисся. Ща мы тебя маненько мучить будем.

Из кармана широких клетчатых штанов, некогда любимых подмосковными ребятами из Люберец, вновь появились пассатижи. Матвея они не заинтересовали. Он опустил глаза ниже, однако на ногах Мордатого были вполне приличные туфли с узкими и загнутыми по моде носками, а не растоптанные кроссовки. По причине лета и комфортной комнатной температуры не было на мужике бушлатика из грубого драпа и кепки-малокозырки с пуговкой на темечке — не исключено, их у него вообще не водилось. Да и помещение, в котором оказался Быстров, ничем не напоминало пропахшую потом «качалку» — ни штанги, ни гирь с гантелями. Из всего этого Матвей заключил, что к «люберам» старой формации Мордатый не принадлежит. А о новых «люберах» что-то не слыхать. Похоже, миновало их время, превратившись в миф и зарастая легендами, как огород чертополохом. А штаны клетчатые... А что штаны клетчатые? У нас свобода вкуса: что хочешь, то и носишь. И пожалуйста, без поспешных выводов.

Между тем физиономия заплечных дел мастера озарилась улыбкой предвкушения. Он пару раз клацнул пассатижами и спросил:

— Не жалко ноготков-то? Больно будет...

Угроза никак не подействовала на Быстрова: за свои ногти он не переживал — они уже давно были накладными. Из особопрочного кевлара, того самого материала, что идет на бронежилеты для бойцов СОБРа и подобных ему подразделений. С собственными ногтями Матвей расстался еще на заре работы в «семерке». Из-за собственной нерасторопности попал в лапы торговцев алюминиевыми отходами. Те мастера пассатижам предпочитали клещи, причем ржавые. Возможно, это было не без умысла: заплечники рассчитывали еще и на заражение крови. А может, никакого умысла не было, просто бесхозяйственность. Помнится, начинающего агента Быстрова особенно оскорбили эти рыжие пятна на металле. Все у нас, в России, не тик-так, ничего в порядке содержать не можем!

Да, досталось ему тогда. Если бы не уроки спецшколы, где перво-наперво учат переносить боль (любую, кроме зубной, но это уже тайны психики), если бы не сданные на отлично зачеты, то не выдержал бы! А так — нормально перенес, глазом не моргнул. Подумал еще: если б знали садюги, что не ногти с пальцев у него надо выковыривать, а зубы из челюсти тянуть, начал бы он болтать или устоял, о долге помня? Матвей и сейчас сомневался.

Мордатый, по неведению, готовился совершить ту же ошибку, поэтому Быстров был спокоен. И вообще, его больше занимала Гадюка. Про какого кальмара она толковала?

— Степа, только не перестарайся! — предупредила мадам в тесном халатике.

— Что вы от меня хотите? — Матвей пошевелился.

— Дрейфит, — авторитетно заявил Степан.

— Помилуйте, господин Быстров, — утомленно вздохнула Гадюка Вторая, отчего грудь ее заходила волнами под белой тканью. — Я задала конкретный вопрос. Вы же делаете вид, будто не понимаете, о чем речь. Может, повторить? Я не гордая, хотя и гордая, я повторю. Что вам известно о кальмаре?

— «Моллюск из класса головоногих...» — снова стал цитировать Быстров, удивляясь короткой женской памяти. — «Ареал обитания...»

— Умри, урод! — взревел Мордатый. — Все понятия растерял. Кальмара моллюском назвать!

— Спокойно, Степа, не шуми, — осадила подручного Гадюка и обратилась к пленнику, демонстрируя поддельное участие: — Зря вы упорствуете. Честь блюсти, разумеется, должно, но в данных обстоятельствах — не нужно. И вообще, плохо без ногтей-то!

— Зато пальцы врастопырку, — не согласился Быстров. — Очень современно.

— Ошибаетесь, дорогой. Ныне растопырок не уважают, заметны слишком. И девушки таких накрученных не любят — боятся.

— Перебьюсь как-нибудь.

— Ну, глядите, — поджала губы лжемедсестра. — Степа, приступай.

Гадюка Вторая сделала шаг в сторону, и ноздрей Матвея коснулся изысканный аромат ее косметики. «Мери Кей», а впрочем, возможно, и другой фирмы, более престижной. Признаться, к занятиям по определению и классификации запахов, которые входили в курс подготовки агентурных работников отдела № 7, Быстров относился без воодушевления. Был грех. Хотя «отлично» Матвей получил, но все было как у нерадивого студента, который, как жонглер, доносит знания до экзаменационного стола, вываливает их и, получив у преподавателя свое, удаляется, оставив знания в пыли на полу. Ну не лежала у него душа к этому предмету, причем без внятных причин и разумных объяснений! Вот пострелять — это да, или боевые дисциплины, а парфюм — не солидно это, как юношеские прыщи. Дурак был! Но что теперь сожалеть и зарекаться на будущее? Сейчас вряд ли имеет смысл загадывать не только на годы, но и на месяцы, на недели вперед. С ближайшими часами проблема.

Мордатый клацнул инструментом, и хотя Быстров опять не испугался, подвергаться истязаниям ему, естественно, не хотелось.

— Вот что я скажу, драгоценная моя, — начал он, поступаясь принципом, что разговор с преступниками должен быть простым и коротким. — В силу чудовищного стечения обстоятельств, поразительного недоразумения, достойного «мыльного» сериала, но не жизни при всем ее многообразии, вы пытаетесь получить от меня сведения, носителем коих я не являюсь. Заявляю ответственно, а при наличии Библии и освобождении рук готов клятвенно возложить на нее длань: кальмары меня ни в малейшей степени не интересуют. Более того, я категорически не приемлю их в качестве новейшего ингредиента салата «оливье», поклонником классического рецепта которого являюсь. Рябчики — да, кальмары — нет. На том стоял и стоять буду! В связи с вышеизложенным вынужден с прискорбием констатировать, что мои знания о головоногих ограничиваются статьей Большого советского энциклопедического словаря 1979 года издания и беллетристическими преувеличениями французского романиста Виктора Гюго в его книге «Труженики моря». Там, позвольте напомнить, чудовищный кальмар потопил лодку и чуть не утянул в пучину ее владельца. Очень занимательно и, увы, совершенно неправдоподобно.

Быстров нес околесицу, одновременно напрягая и расслабляя мускулы. Усилия пропадали втуне: ремни не поддавались. Будь они из кожи или брезента, на что-то можно было рассчитывать — капля, известно, камень точит, — но спеца-гент уже понял, что это синтетика, армированная стальными нитями. Такие ленточки не разорвешь и не растянешь. И все же он не оставлял попыток: действие, даже бессмысленное, всегда лучше покорного ожидания удара судьбы.

— А посему...

Красноречие пленника не очаровало Гадюку Вторую. Напротив, по мере того как Быстров все глубже забирался в словесные дебри, она все больше мрачнела. В конце концов лже-медсестра утомленно прикрыла глаза.

— Довольно, — прервала она вербальное извержение. — Меньше слов, больше дела. А дела ваши, господин пленник, аховые. Ноя добрая, есть у меня такая слабость. Даю пятнадцать минут на размышление и еще раз советую поразмыслить о незавидной судьбе российского инвалида. Стоит ли молчание здоровья? Не уверена. Жизни? Убеждена, что нет. Поэтому хорошенько подумайте! — Гадюка Вторая повернулась к томящемуся в ожидании палачу: — Присмотри тут, Степушка.

Она исчезла из поля зрения спецагента и, судя по скрипу дверных петель, из подвала тоже.

— Ну, погоди! — проговорил Мордатый с интонациями ребенка, обидевшегося на телевизор за то, что тот не показывает любимый мультфильм. Время вышло, а вместо волка с зайцем какие-то дядьки все говорят, говорят...

Степан взглянул на свои часы. Быстров тоже посмотрел на свои часы. Это были одни и те же часы, только теперь его часы украшали волосатую бандитскую руку. Было досадно, потому что этот псевдо-«Ролекс» Матвей год назад получил из рук Василия Федоровича Божичко. Часы были не обычные, а с секретом. Даже с несколькими секретами. И ни один из этих секретов за истекший год спецагента не подвел. Было досадно видеть такую тонкую штучку на толстой руке охранника. Обидно и горько. Ненароком сломать может!

Мордатый засек время.

— Ужо я до тебя доберусь.

Матвей усмехнулся, выказывая презрение. Обрюзгшая физиономия мужика пошла пятнами — там, где была свободна от хитиновых пластинок, снова привидевшихся Быстрову.

Степан что-то проворчал под нос, придвинул ногой стул, сел и зачавкал с утроенным усердием. Булочки с невероятной быстротой исчезали в бездонном колодце, окруженном многодневной щетиной. Туда же лился «спрайт».

Спецагент отвел глаза. Зрелище набивающего утробу тюремщика было неудобоваримым. Агента замутило, но он вырвался из состояния физического неудобства, ибо другие у него были задачи. Первая из первых: как обрести свободу, что делать?

Матвей мысленно пролистал одноименный роман Чернышевского. Ах, какой замечательный ответ — пускай наивный, но все равно замечательный — дал автор на поставленный вопрос. К сожалению, Быстрову сейчас надо думать не о свободе духа, а о свободе тела. Иные времена, иные нравы! И жанры иные.

Глаза спецагента бесцельно шарили по потолку, точно ожидая, что на нем вдруг возникнут письмена, указующие путь к спасению. Опять-таки тела.

Вместо строк потолок расчертила узкая черная полоска, будто консервный нож взрезал банку. Спецагент затаил дыхание, что с учетом перетянувших грудь ремней сделать было легче легкого. Щель медленно расширялась, и Быстров понял, что кто-то осторожно открывает давно примеченный им люк, с которым Матвей никаких планов не связывал из-за его абсолютной недостижимости.