Журнал «Искатель» – Искатель, 2003 № 02 (страница 8)
— Поверьте, ничего серьезного.
— Максим, а вы знали, что у Ляли был роман с Сергеем?
Он кивнул.
— И все-таки вы сочли возможным, чтобы он был в числе приглашенных?
— Я никогда не ограничивал Лялину свободу. Мы с тем условием и поженились. Я убежден, что ревновать глупо. Да и зачем? Ляля доверяла мне все свои секреты. Если бы у нее появилось что-то серьезное, я бы узнал первым.
— А вы не думали о том, что Лялю-то окружали обычные люди, которые могли ваших отношений и не понять?
— Простите…
Алексей Петрович пожевал губами и пояснил:
— Ляля была очень привлекательна.
Максим поднял тяжелые веки, и Алексей Петрович с неприязненным чувством заглянул в его большие выпуклые глаза с блестящей роговицей.
— Я бы хотел попросить вас изложить на бумаге события вчерашнего вечера. По возможности, подробнее. — Он встал со стула и, уже откланявшись, решил уточнить: — А у вас нет своих соображений относительно того, кто мог убить Лялю?
Максим отрицательно покачал головой и, как только за Алексеем Петровичем закрылась дверь, бросился к шкафу. Ключ упорно не хотел поворачиваться, и он в нетерпении едва не сломал замок. На нижней полке, на верблюжьем одеяле, валялась Лялина джинсовая куртка. Он судорожно ощупал ее, потом всю нижнюю полку. Пусто. Еще раз. Пусто. Но у него почему-то не было никакой уверенности, что это так. Максим начал обследовать весь шкаф, выкидывая содержимое на середину комнаты. Он опомнился, только когда на полу выросла целая гора дачных вещей.
Сергей зашел на кухню и достал из холодильника банку пива. Вчера он спустился сюда и застал здесь Лялю. Она стояла, прижавшись к окну, и не слышала его шагов. Он замер за ее спиной. Но, когда Ляля в глубокой задумчивости накрутила на палец зачесанные назад волосы и дунула на несуществующую теперь челку — жест, знакомый ему со школьных времен, он не выдержал и, на мгновение потеряв ощущение реальности, шагнул к ней и обнял за плечи. Они были одни, если не считать Максима с Дианой, беседовавших на веранде. Ляля вздрогнула и оттолкнула его. И он понял, что надежно припрятанные воспоминания ожили, встрепенулись и повлекли его за собой все по тому же один раз уже пройденному кругу. Он подошел к ней и заговорил о любви. Как будто не было лет, прожитых отдельно. Она засмеялась. А потом сказала: «Глупенький ты, Сережка. Я ведь, к сожалению, тоже все помню».
— Сережка!
Он быстро обернулся. Из упавшей банки расплескалось пиво. Сергей машинально нагнулся за ней. Ната, испуганно улыбаясь, стояла на пороге. Его почему-то взбесил ее вид. Особенно волосы, уложенные точно так же, как у Ляльки.
— Ну что? Что ты за мной бегаешь. Следишь, что ли?
— Сереженька, прошу тебя, не пей.
— Слушай, уйди.
— Но мне больно видеть, как ты себя губишь, я боюсь за тебя.
— Иди к черту. Вырядилась, как…
— Я не вырядилась. У меня просто нет с собой ничего темного, кто же знал…
— …что такое счастье привалит. Что ж не договариваешь? Знаю, как ты Ляльку ненавидела. Подружка! Подлая ты, Наталья. Все вы, бабы, подлые. Одна Лялька была…
— Да уж, Лялька была… Такая чудесная Лялька. Что же она тебя бросила? Или ты для нее был не очень хорош?
— Не твое дело, проваливай!
Ната заплакала.
— Сережа, опомнись, ты же сам говорил, что я нужна тебе. Зачем ты сейчас все разрушаешь? Неужели ты думаешь, что Лялька вчера всерьез? Я же все видела… Глупенький ты, Сережка.
Он, услышав, что его жена невольно повторила Лялины слова, замахнулся на нее и бросил оказавшуюся в руках банку из-под пива.
— Стерва, не удивлюсь, если ты и убила Ляльку.
Ната увернулась, и оказавшийся за ней Алексей Петрович ловко поймал банку и с невозмутимым видом выбросил ее в мусорное ведро.
— Сожалею, что прервал вашу беседу, но мне необходимо задать вам несколько вопросов.
Лина нервно укладывала в чемодан вещи. И вещей было немного, и размеры комнаты, которую они с Димой занимали, едва-едва позволяли развернуться, тем не менее, вот уже битый час она лихорадочно собиралась, и никак не могла закончить, и в который раз содержимое почти упакованного чемодана вытряхивалось на кровать, и все начиналось сначала. И, казалось, никогда ей не собрать эти неизвестно откуда выползающие предметы.
— Алина, успокойся. — Дима отнял у нее чемодан и усадил в кресло. — У меня от тебя в глазах рябит. Дай мне сосредоточиться. Я обещал Алексею Петровичу все сделать до отъезда. И советую тебе написать. Все равно наши показания понадобятся.
— Я написала… — Лина огляделась. — Но куда же я положила? — Она мрачно посмотрела на чемодан. — Чертовщина какая-то! Неужели я убрала? — Она вдруг закрыла рукой глаза и разрыдалась. — Господи, ну зачем ты согласился ехать на этот чертов остров? Что, нам дома плохо было? Господи, зачем? Теперь все пропало! Все, все…
Дима внимательно посмотрел на жену и полез в чемодан за таблетками. Она послушно выпила успокоительное и через несколько минут затихла.
— Что за истерика? Постарайся, наконец, взять себя в руки. Конечно, все это ужасно, но вы ведь не были с Лялей очень близки? И почему все пропало? Никто, по-моему, не собирается брать с нас подписку о невыезде. Так что, я думаю, симпозиум в Германии не отменяется. А то, что Алексей Петрович решил со своей стороны заняться Лялиным делом, так это его право. И почему бы нам не помочь ему в этом? Ведь если он сумеет восстановить точную картину происшествия, то вина Степана будет очевидна. И я уверен, что следователь заставит нас скоро сделать то же самое, о чем попросил Алексей Петрович. И лучше, если в наших показаниях не будет путаницы. Кстати, вот твой листок. — Дима пробежал глазами несколько написанных Линой строчек. — И что же — это все?
— Но я действительно ничего не видела, помнишь, ведь я ушла собирать чернику сразу же, как только вы привезли этих мерзких раков.
— Хорошо. Но, по-моему, нужно написать точнее, где именно ты была. А то какой-то детский лепет: «Собирала чернику и никого не видела». Подумай сама, как неубедительно это звучит.
Алина упрямо повторила:
— Я не могу точнее, ты же знаешь, что я не в ладах с географией.
— Давай я помогу тебе. Ты вышла к костру по тропинке?
Она неуверенно кивнула.
— Но их там всего четыре: две тропинки ведут к воде, по ним ты вряд ли могла прийти, одна петляет вдоль камней, и еще тропинка — со стороны дома через ельник.
— Да-да. Я собирала чернику за домом, а потом между елок и перед самым костром вышла на тропинку.
— Отлично. А ты никого не видела?
— Сколько можно повторять! Я собирала ягоды и не смотрела по сторонам.
— Лина! — Дима дождался, когда она подняла глаза. — А ты не хочешь поговорить откровенно?
— О чем? Мне абсолютно нечего добавить.
Дима нахмурился.
— Как хочешь. В любом случае я рад, что ты успокоилась.
Он подвинул свой листок, чтобы продолжить, но стал думать о жене. Это все, что у него теперь осталось. Сама судьба сделала свой выбор: Все правильно. Из них двоих жена ему дороже. Поэтому он с ней. Теперь исчезнет мучительное ощущение раздвоенности и постоянной вины перед ней. Он сделает все, чтобы она стала спокойнее. Интересно, известно ей что-то или нет? Временами он был почти уверен, что она догадывается, но стоило ему сделать попытку поговорить откровенно, как она тут же замыкалась в себе. А может быть, ей это и не приходит в голову? Ведь он всегда был осторожен. И как ни кружила ему Лялька голову еще в бытность свою его пациенткой, но он сумел соблюсти формальности и позволил себя уговорить, лишь после ее выписки и на нейтральной территории. Она сказала, что намного честнее было бы один раз переспать, чем без конца мечтать об этом. Он засмеялся и ответил, что мечтать ему совершенно некогда. Но Лялькина грация в сочетании с детской ребячливостью, упорство, с которым она его преследовала, многообещающие взгляды сделали свое дело. Он стал думать о ней больше, чем следовало, а потом, чтобы избавиться от наваждения, стал ее любовником. Глупо. Если учесть, что действительность превзошла все ожидания. Вот тогда он и узнал, что такое наваждение. Его тоска по Ляльке достигала иногда такой остроты, что он не мог ни о чем, кроме нее, думать. Непозволительная роскошь для кардиохирурга, четыре раза в неделю входящего в операционную. Кончилось все тем, что неожиданно для себя он на тридцать восьмом году жизни оказался мучительно и безнадежно влюбленным, безнадежно, потому что его желание безраздельно обладать ею никогда не могло быть вполне удовлетворенным. Она была капризна и непостоянна. Месяцами она не вспоминала про него, но если вдруг вспоминала, то ничто уже не могло ее остановить. И эти вспышки страсти слишком дорого ему потом стоили. Но он любил ее, несмотря на ее полную непригодность быть любимой, и, стараясь переиграть ее в независимости, никогда не пытался участить их встречи.
И вот теперь Ляли нет.
Он сидел над листком бумаги, пытаясь проанализировать свои чувства. Вчера она заманила его на камни и сказала: «Я хочу тебя». Он спокойно ответил: «Это невозможно». Она засмеялась: «Не выдумывай, мы встретимся ночью». Он покачал головой. Лялино желание и неизбежность предстоящего свидания делали его сильным и неуязвимым.
И вот теперь Ляли нет. И сказанные им слова необратимы. Он впервые выдержал характер. И что это дало? А то, что не было на свете человека несчастнее его. И некому теперь объяснять, что не восторги наслаждений, добываемые всегда неожиданным способом (Ляля любила экспериментировать), были главным в его чувстве к ней. А нечто другое. Никогда его жене не заполнить пустоту, которая образовалась в его сердце после Лялиной смерти. И только теперь, когда ничего уже не вернуть, он понял, как ничтожна и бессмысленна была вся его суета с отстаиванием независимости.