Журнал «Искатель» – Искатель, 2003 № 02 (страница 23)
Грузное чрево, нависая над землею, соединялось с нею странным выростом, схожим с пуповиной новорожденного; отросток этот тоже размеренно пульсировал — то расширяясь, то вновь сужаясь — будто перекачивал жизненные соки земли. И в такт с пульсацией пуповины сотрясалась вся туша безголового монстра, с каждым толчком раздаваясь вширь и вверх. «Неужели вот это и есть он — Безначальный Сераф, Кромешный Владыка, Саббатеон Жизнекрушитель?!» — растерянно подумал Фобетор.
Как бы в ответ на его невысказанный вопрос, в груди чудовища что-то лопнуло, образовав пещеристую дыру пасти, и, подъяв кверху руки, едва не превышающие уже длиной брюхатое тулово, оно издало низкий утробный рык. Протяжный приветственный вой адского воинства был ему ответом.
Фигура Крушителя росла, наливалась мощью, становясь поистине циклопической; связующая его с землей пуповина яростно пульсировала — черные и алые прожилки так и змеились по ней, рождая причудливые узоры; да нет — Фобетор прищурился, всматриваясь — не узоры, а, скорее, какие-то письмена.
— Конечно, письмена, — осипло прошептал ему на ухо Бухие — мандатор и не заметил, что, оказывается, рассуждает вслух, — это же тот самый свиток, чтоб ему сгореть, который проклятая стрига вытащила из нашего гомункула!
Фобетор пригляделся еще внимательнее: пожалуй, старый эскувит прав — это действительно свиток. Мандатор давно уже догадывался,
Нарождающийся Темный Сераф вновь оглушительно рыкнул и потряс древоподобными ручищами. Над его головой — точнее, над тем местом, где должна была быть голова, — сформировался жгут черного ветра и взвихрился ввысь, образуя расширяющуюся воронку. Достигнув серых предутренних небес, она моментально втянула в себя все облака, тучи, кажется, даже сам воздух, и закружилась гигантским самумом — иссиня-черным снаружи и тяжко-багровым внутри.
Где-то за невидимым горизонтом народился низкий басовитый гул. Потом из-за горных вершин прикатились первые раскаты грома. И вдруг грянуло — многоголосо и яро! Сотни ветвистых ослепительно-серебряных зигзагов одновременно расчертили небосвод от края до края, и свирепый очистительный ливень — настоящий водопад — низвергся на мятежную землю.
А инфернальный смерч поднимался все выше, бил в небесный барабан черным тараном, точно намереваясь взломать скорлупы дольнего мира и вторгнуться в мир горний, бросая вызов самому Триединому.
И Триединый принял вызов: неестественно ранний восход осветил край неба — только не на востоке, а на западе — а затем, из-за горизонта медленно выкатился на стремительно просиявшие небеса лучезарно-радужный кокон. Три равновеликие огнистые сферы, непостижимо заключенные одна в другую — триада в монаде, — излучали свет такой мощи и резкости, что Фобетор, боясь ослепнуть, поспешил зажмуриться. Ему лишь показалось, что он успел разглядеть в них очертания лица — вполне человеческого.
Знамена адских архонтов взметнулись в мстительном предвкушении; все саббатеоново воинство, целиком заполнившее долину Полей, а возможно, и пространство за хребтами гор, теперь четко видимое в плеромном сиянии пузыря Триединого, — разом пришло в движение, изготавливаясь к решающей атаке. Земные недра загудели, почва под ногами ощутимо дрогнула, и эскувит с мандатором в поисках опоры ухватились друг за друга.
— Эх, сейчас начнется! — пообещал Бухие. — Не жилося тихо — накликали лихо…
Послышался стон — это очнулся Икел; он тяжело привстал и огляделся вокруг.
— Что вы натворили! — воскликнул он в ужасе.
— Это вроде как не мы — ответил Фобетор брату.
— Мы не мы — какая разница! — прокричал эскувит. — Драпать надо отсель, покуда нас тут не задавило.
— Да куда драпать, — обреченно пожал плечами мандатор, — похоже, везде то же творится…
Его прервал рокот подземного грома; почва содрогнулась пуще прежнего и пошла волнами, образуя новый ландшафт, а потом вдруг взорвалась фонтанами темного фосфорного огня. Особенно сильный толчок сбил Фобетора с ног, падая, он увлек за собой Монту, и они оба повалились на Икела.
Лежа на бьющейся в конвульсиях земле, не в силах подняться, все трое увидели, как от выпузырившегося в полнеба кокона одна за другой неведомо из чего возникают и опускаются к восставшей земле гигантские ступени, будто отлитые из отверделого солнечного света, — небесное воинство строило знаменитую Лествицу Иакова.
Когда последняя ступень коснулась бурлящей земли, вниз по ней, вращаясь, оставляя за собой длинные шлейфы пламени, запрыгало множество причудливых колес с двойными ободьями, усеянными сапфирами очей — безвеких и зрачкастых.
— Офанимы! — выдохнул Икел. — Офани… — и потрясенно осекся — следом за офанимами, грозной неспешной поступью спускались уже бесчисленные рати ангелов, архангелов, начал, властей, сил, господств, престолов, херувимов и серафимов.
С отчаянным, но отнюдь не обреченным воем армия Саббатеона устремилась к подножию Лествицы. И без того невыносимый, гул тысячекратно усилился — это, подрытые ужасными мизофаэсами — нерассуждающими слугами Темного Серафа, — зашатались и стали рушиться опоясывающие Поля Пару горные гряды; целые пласты почвы и скальных пород отслаивались и съезжали в долину, сметая все на пути сокрушительными селевыми потоками.
К Фобетору с неожиданной ясностью пришло осознание, что битва эта станет поистине последней. Не для Триединого и не для его извечного врага — еще неизвестно, кто из них выйдет победителем, — а для мира людей. Столь массированного, фронтального столкновения хрупкому тварному миру не выдержать.
Решение пришло неожиданно и само собой. Скорее, неосознанный порыв, наитие, чем результат последовательных умозаключений.
— Скажи, — стараясь перекрыть гул разгулявшихся стихий, крикнул он брату, — твой меч действительно освящен?!
— Что?! А… да, самим архипастырем! Только зачем он тебе? Свой шанс мы упустили — и ты, и я!
Мандатор неопределенно покачал головой и, закинув двуручный бракемар Икела за спину, упал в траву и пополз. Земля тряслась, земля змеилась трещинами и расползалась у него под руками, как гнилой кафтан, но цель была слишком близка — и он дополз.
Остановившись, Фобетор приподнял голову: прямо перед ним возвышалась целая гора плоти — Саббатеон Крушитель — их разделял какой-то десяток шагов. Телесное воплощение Безначального Серафа почти завершилось — он был безобразно, чудовищно материален; тем не менее его тело — нелепое безголовое туловище, сплошь покрытое блестящей слизью, в которой копошились жуки и белесые черви — продолжало расти, напитываясь земными живительными соками. Упершись в дрожащую твердь колоннами рук, выгнув бугристую спину, он ревел в разверзнувшиеся небеса что-то раскатисто-надрывное. Фобетор прислушался: удивительно низкие перекаты его рева складывались в замедленные, донельзя растянутые во времени фразы:
Мандатор несколько раз глубоко вздохнул, решительно вскочил на ноги и, в три прыжка преодолев разделявшее их расстояние, с короткого замаха, что было силы рубанул по все еще пульсирующей пуповине свитка.
Густая зеленая струя ударила из обрубка; Безначальный Сераф как-то странно крякнул, оборвал свой непрестанный рык, его монструозное тулово враз обмякло, пошло морщинами и стало быстро опадать, расползаясь по краям пузырящимся чернильным болотом. И тут. же подземный гул стих, окольцовывающие долину горы перестали сотрясаться и рушиться, а уже в следующее мгновение почти достигшие подножия Лествицы колонны адских архонтов замерли, штандарты их зашатались, и мириады демонических фигур стали блекнуть, делаясь на глазах мутными, потом полупрозрачными, пока не истаяли вовсе, словно их и не было никогда.
Хор торжествующих Бене-ха-Элохимов грянул с небес; огнистая сфера Триединого выкатилась на самую их середину, и яростное сияние Плеромы залило всю истерзанную землю от края до края, от горизонта до горизонта. Тени исчезли, предметы вокруг словно утратили объем и стали двумерно-плоскими.
Победа! Полная, сокрушительная победа Света над Тьмою, Добра над Злом! Порядка над Хаосом!
— Славься, о трижды сильный! — пели шестикрылые серафы. — Славься, полностью совершенный!
«Неужели конец? — подумалось Фобетору. — Выходит, он сам… своими руками отдал победу враждебному божеству? Нет, что-то не так… как-то неправильно все это…»
— Осанна тебе, Пронойя! — ликовали четырехликие херувимы. — Отец и Материнское Чрево Всего!
Однако, не чересчур ли радостно — даже истерично — звучит победный хор элохимов? А кокон Триединого? Почему он продолжает увеличиваться — набухает, пузырится, растет? Хотя, что теперь может ограничить его? Все препоны рухнули, всякие барьеры исчезли. Враг, вместе с присными ему силами, повержен… Некому и нечему замедлить неудержимое вздутие. Вот уже он разросся так, что целиком закрыл небо, и если сейчас не остановится, то поглотит и землю…