Жозеф Рони-старший – Навигаторы Вселенной (страница 46)

Некоторое время она ничего не отвечала, оставаясь в неподвижности подобно Молчащей Афродите, наклонившей голову под тяжестью своих волос. В голосе ее прозвучало беспокойство:

— Это я должна просить у вас прощения. Я чувствую угрызения совести за то, что причинила вам столько страданий, я отдала бы не один год своей жизни, лишь бы ничего этого не произошло. Не сомневайтесь, я с удовольствием сделала бы это для вас.

Она протянула мне руку; я не осмелился поднести ее к губам.

— Прощайте, Франческа, — тихо пролепетал я. — Завтра на рассвете меня уже здесь не будет!

Она прислонилась к дереву и прошептала, будто говоря сама с собой:

— Я не должна его удерживать.

В ту ночь я даже не пытался уснуть; для этого мне пришлось бы принять слишком большую дозу опиума. Вместо этого я устроился на балконе замка, чтобы любоваться картиной ночи и башен Серраза на фоне звездного неба. Чтобы получить полное представление, к этой прекрасной картине следует добавить еще летний сумрак и горы. Мои чувства обострились, это была горькая смесь окружающего великолепия и все еще терзающего меня страдания. Я ощущал громкий зов Смерти. Смутно виднеющиеся вдали горные вершины, журчание воды, равнины, звезды — все это представлялось мне одной большой гробницей. Я чувствовал себя в полнейшем противоречии с Вселенной, задыхающимся в Бесконечности, и безропотно смирился со страданиями, которые делают любовные переживания такими чистыми и благородными. Нет, я не испытывал эгоистическое наслаждение от своих мучений, я приносил безвестную жертву ради счастья других.

И я закричал, подняв голову к ночному небу:

— Pater in manus tuas commendo spiritum meum![6]

Серебристый отсвет зари застыл на заснеженных горных вершинах. Предутренний ветер волновал гладь озера. Синицы, которых я подкармливал, прилетели за своим угощением. Возница принял мой багаж, и я отправился навстречу будущей жизни. Мне захотелось проехать через Голгофу. Остановившись перед деревьями, где я вчера говорил с Франческой, я вдруг почувствовал внезапный упадок сил. Я прислонился к тому же самому дереву, что и она вчера. Закрыв глаза, я так простоял довольно долго.

Шелест листьев пробудил меня от сладкой дремоты. Передо мной предстало чудесное зрелище: Франческа собственной персоной. Она нежно смотрела на меня. Взгляд ее был полон беспокойства, но в нем не было ни малейшего страха. Тень усталости легла ее веки, такая очаровательная!

— Почему вы хотите сделать мой отъезд еще ужаснее? — вскричал я.

Она улыбнулась, и в первый раз я увидел выражение злобы на ее лице. Она ответила:

— Я не могу жить вдали от вас!

Жизнь, слава, могущество хлынули в меня подобно солнечному лучу, осветившему непроглядный мрак.

Франческа снова заговорила:

— Я ни в чем не виновата перед вами. Мое беспокойство не является притворным — оно сильнее меня. Я напрасно пыталась его преодолеть. Может быть, в мире нет другого существа, для которого любовь была бы так страшна.

Я нежно взял ее за руку; крохотная нежная и дрожащая ручка доверчиво осталась в моей ладони.

— Но почему же любовь настолько страшна для вас?

Очаровательное личико отвернулось от меня.

— Потому что я всегда знала, что я сразу же буду нераздельно связана с тем человеком, которого полюблю. Потому что я должна буду отречься от себя, и для этого мне нужно быть уверенной в своем супруге так же, как в себе самой. И, наконец, сейчас, когда я говорю вам все это, я уже перестала существовать как отдельная личность! Моя свобода мертва. Теперь я ваша навсегда, ваша рабыня, и всегда будет ваша воля, а не моя!

Пока мы спускались в долину, я тихонько шептал:

— Все же в том коротком приключении, которое называется нашей жизнью, есть великолепнейшая черта: наше самое заветное желание — это ни слава, ни богатство, но могущество, но слабое существо, подобное нам. Немного живого пламени, черты лица, силуэт, жесты и звук шагов![7]

В мире вариантов

I

С самого рождения Абель казался совершено не похожим на своих братьев. Можно подумать, что он принадлежит к другой человеческой породе. Позже ощущение странности отделило его и от детей, и от взрослых. Никто так и не понял причину этой аномалии. Дело было не во внешности: у него были рыжеватые волосы и бледное лицо, как у всех прибывших с Севера на беспалубных кораблях, чтобы завоевать наши земли, разграбить сокровища и увести женщин. В провинции полным-полно потомков тех людей.

Вид его внушал беспокойство и вызывал ощущение чего-то далекого, затерянного в пространстве и времени.

Речь Абеля также казалась необычной, еще и потому, что до двенадцати лет в нем не было ничего, что бы выделяло его среди остальных, но иногда непонятно какая тайна неуловимо мелькала в самых обыкновенных словах. Его жесты вызывали беспокойство; даже когда он делал точно то же самое, что и остальные дети, казалось, что все равно он все делает не так, будто он был левшой, который пытается действовать правой рукой.

Едва ли не с рождения он удивлял особо чувствительные натуры: он вызывал в их воображении жителей необитаемого острова или затерянных в морских просторах, сновидения, окутанные туманом, глубины, где борются мрачные темные растения и звери, живущие в той же пучине вод.

Он принадлежал к посредственному и мирному семейству, которое не предавалось никаким саморазрушительным мечтаниями. Несколько арпанов[8] перегноя окружало домик, куда свет проникал через низкие дверные проемы, пробитые в каждом из четырех фасадов. Сад обеспечивал их местными фруктами, в огороде всегда было в изобилии овощей, две коровы и четыре козы паслись на выгоне с сочной зеленой травой.

Так как эта семья испытывала почти что ужас по отношению к мясу, она вела легкий образ жизни, с радостями, в которых не было ничего жестокого.

Отец, Юг Фавероль, землемер, обеспечивал настоящее и укреплял будущее. Мать, нежная и противоречивая, плохо справлялась с хозяйством, но служанка и старый садовник с успехом улаживали все в доме, в хлеву и в саду с огородом. Недоброжелательное отношение братьев было вполне выносимым для Абеля, так как он, будучи старшим и самым сильным, без труда мог постоять за себя. Если сперва и были противоречия между ними, то до двенадцатилетнего возраста он не очень-то замечал странное несходство его собственной вселенной со вселенными других людей. Он видел, слышал и чувствовал все, что видят, слышат и чувствуют они. Но вокруг и за внешним проявлением тех же самых вещей он всегда мог разглядеть что-то незнакомое.

Таким образом, он сохранял два различных мира, хотя и занимающих одно и то же место в пространстве, два земных мира, которые сосуществовали между собой со всеми своими обитателями.

Абель наконец узнал, что он связан с обоими из этих двух миров. Это открытие каждый день становилось для него все более бесспорным. Он опасался раскрывать это даже матери и воздерживался от того, чтобы задавать вопросы, которые ужасали бы его близких. Он полностью убедился в своей непохожести на других. Пребывая в уверенности, что двойной мир существует только для него одного, он чувствовал, что откровенность в этой области может стать для него не только бесполезной, но и даже опасной.

В течение многих лет мир, который прорастал в каждую часть мира людей, тем не менее оставался неясным. Можно было сказать, что Абель воспринимает мир примитивными чувствами, оставшимися от далеких предков, как, может быть, морской еж воспринимает океан и скалу, за которую он зацепился. С течением времени мир стал разнообразнее, принял различные формы. Он начал там усваивать порядок, который ребенок усваивает, наблюдая разнообразные явления окружающего его мира. С давних пор Абель знал, что в этом другом мире он моложе, чем в мире других людей.

Ни единое из человеческих созданий не смогло бы выразить словами все те явления и процессы, которые открылись ему. Его разуму открывалось лишь то, что можно услышать, увидеть, потрогать, ощутить на вкус или обожествить. Ничего из того, что можно почувствовать на тонком уровне или вообразить, для них не существовало.

Обитатели этого мира открылись ему самыми последними. Абелю понадобилось несколько месяцев, чтобы принять внешний облик, как тот, что был у них; они не имели определенной структуры, подобно животным или растениям. Некий набор обликов, без конца меняющихся в определенном, практически постоянном порядке, возвращался к тем же самым формам, что создавало циклические изменения индивидуальности каждого.

Они — Абель понял это гораздо позже — живут гораздо дольше, чем обитатели нашего мира. Как только он хорошо понял их способ существования, он начал их узнавать, сначала соответственно разуму каждого, а затем каждого индивидуально, так же легко, как мы узнаем песню или симфонию.

Их разнообразие было достаточно обширным, гораздо большим, чем разнообразие нашей фауны или флоры. У низших пород циклы изменений были медленными и однообразными. По мере того, как они поднимались в иерархии, вариации становились более быстрыми и сложными. У самых высших существ множество циклов происходило одновременно — отдельные и смешанные между собой.

Абель ощущал все это с все возрастающей ясностью так, как это понимают дети, которые, когда им не мешают, проявляют прозорливость и живой ум. Он рано осознал, что Варианты, как он их называл, развиваются не так, как животные и растения. На протяжении жизни их размеры не изменяются; становясь старше, они не растут подобно обитателям нашего мира. Они рождаются точно такой величины, которую сохраняют всю жизнь, разве что более расплывчатые и с более непоследовательными циклами изменений. С течением времени их движения систематизировались, они достигали своей полнейшей гармонии после эволюций, которые были многочисленнее, чем выше это создание находилось на иерархической лестнице.