Жозеф Рони-старший – Навигаторы Вселенной (страница 45)
Я заговорил, весь дрожа от волнения, о том, что со всем жаром души предлагаю ей свою жизнь. По мере того как я развивал свою мысль, она становилась все бледнее и бледнее. Когда я, наконец, закончил, она сидела передо мной, опустив голову, с дрожащими руками, линия ее божественного рта исказилась гримасой ужаса. Она хранила молчание. Казалось, Франческа не хочет или не может дать мне какой бы то ни было ответ. Я снова заговорил:
— Неужели я вас оскорбил?
Она ответила с усилием:
— Нет, вы меня вовсе не оскорбили.
— В таком случае могу ли я надеяться?
— Я не могу вам ответить. Я этого не знаю, так как мне неизвестно мое будущее!
Чувствуя унижение и полнейший упадок духа, я все же продолжал:
— Причина только в вашем незнании? Или, может быть, вы чувствуете, что я не могу вам понравиться?
— В данный момент я не чувствую ничего, что говорило бы в вашу пользу или против вас.
— Но вы смертельно бледны. Можно подумать, что вы охвачены ужасом.
Она опустила глаза, полные непроглядного мрака.
— Вы ошибаетесь, это вовсе не ужас. Это всего лишь беспокойство!
III
Каждый раз, когда я предстаю перед Франческой, я вижу в ее глазах все тот же испуг. Бледность разливается по ее щекам и так же быстро исчезает. Рука, которую она мне протягивает, всегда холодная и чуть заметно дрожит. Потом она успокаивается, я чувствую, что ощущение дружбы возвращается, что мое общество не является для нее неприятным. По крайней мере, когда мы втроем с доктором. Но стоит нам остаться наедине, Франческа отворачивается и смотрит куда-то вдаль. Я ощущаю то беспокойство, которое чувствует она. Я переживаю ее страдание. Я сам удаляюсь от нее и чувствую настоящее облегчение, когда Оетти наконец подходит к нам и возвращает спокойное выражение на лицо своей дочери.
Мои страдания невыносимы. Они терзают меня ночи напролет. Я не могу сомкнуть глаз, лишь иногда впадая в короткое забытье, полное мрачных и тоскливых сновидений. Опиум — единственное средство, способное смягчить мои горести.
У меня нет ни гнева, ни возмущения по отношению к Франческе.
В моих переживаниях есть нечто чудесное: это жертва. Я принимаю это. Ради нее я готов на все что угодно.
Страдания делают мою любовь только сильнее; не только из противоречия инстинкту борьбы, лежащего в основе таких чувств, но потому, что мое страдание является самой возвышенной формой обожания и поклонения.
Я также хотел лишить себя общества этой юной девы, но Оетти счел это решение невозможным. Он и в самом деле ощущает ко мне дружескую привязанность и, как только я скрываюсь или запираюсь у себя, он всякий раз возвращает меня обратно в наше маленькое общество. Как-то я один отправился через горы.
Я предавался печальным мечтам на опушке букового леса, когда увидел, что сюда идут доктор и Франческа.
Славный карбонарий был очень грустным, он беспрестанно жаловался и забылся настолько, что сказал:
— Скажи ему, Франческа, что он — наше единственное утешение в ссылке, что его присутствие — наша единственная радость!
Франческа белая, как виднеющиеся на горизонте ледники, прошептала жалобным голосом:
— Я вас прошу ради моего отца!
Прибыл маленький миланский карбонарий. Он живой и славный, как Арлекин, у него светящиеся глаза, напоминающие черные бриллианты, улыбка, способная завоевать весь мир.
У него непринужденная речь, которая внесла радостное оживление в наши вечера, и тот дар к языкам, который позволяет так же бойко говорить по-французски, как по-итальянски.
С его доброй восторженной душой, неистовой любовью к Италии, но в то же время рискованной, как у Ловеласа[3], он весь в горении и мимолетной нежности. Он понравился доктору, который был знаком с его семьей, и теперь мы вчетвером разгуливаем по окрестностям, когда тени становятся длинными. Луиджи идет впереди с Франческой, а я с доктором, отстав от них на несколько шагов.
В глубине своего существа я старательно ищу ревность, но ее нет. Она и не может родиться. Я чувствую, что она убила бы мою любовь к Молчаливой.
Несколько раз мне случалось втихомолку пожелать, чтобы она появилась. Я наблюдаю за очаровательной парой, за элегантными жестами и взглядами, полными обожания, которые он бросает на свою спутницу. Но Луиджи кажется мне еще более далеким, чем Монте-Роза[4], его галантность такая же хрупкая, как крохотные семена, которые уносит ветер. И я понимаю, что ничто, кроме недостатка времени, не сможет оспаривать Франческу.
Я об этом размышлял вчера, утомленный от очарования этой утонченной наяды. Сотни цветущих растений тянулись к солнцу вокруг меня. Казалось, вся земля была покрыта душистыми цветными огоньками. Удивительно прозрачные сумерки опустились на мир. Вокруг текла скромная и незаметная жизнь. Каждая травинка, каждая ниточка мха таили в себе такую энергию, что я оказался совершенно лишен сил. Я был как пария[5] перед радостной толпой. Я ощущал себя жалким неудачником. Голоса миланца и доктора, долетающие до меня, звучали подобно злой иронии.
Пока я пребывал в грустных переживаниях, Франческа начала взбираться на скалу, сопровождаемая Луиджи. На мгновение она застыла на ее гребне. Солнечные лучи образовывали вокруг нее светящийся ореол. Она казалась мне Мадонной Леонардо, сохранившейся в моей памяти с детства; впечатления такого рода остаются на всю жизнь. Я опустил голову. Когда оба они исчезли, рыдание вырвалось из моей груди, глаза наполнились слезами…
Я оставался так примерно минуту, а затем звук легких шагов заставил меня вздрогнуть. Я увидел Франческу на южном конце оврага. Она приближалась. Она увидела мои слезы и поняла их причину. Ее рот сурово сжался, и она, никогда не обращавшаяся ко мне с вопросами, поинтересовалась:
— Вы ревнуете к Луиджи?
Сперва я онемел от удивления, а затем сердито ответил:
— Да очень надо! Если бы я мог быть ревнивым, я мог бы питать надежду исцелиться от своей любви!
Она стала еще бледнее, чем в день моего признания, в ее глазах появилось то же выражение беспокойства. Ничего не ответив, она ушла, чтобы присоединиться к отцу, который уже нас звал.
IV
Я свободен. Власти сочли мои мелкие проступки незначительными. При желании я могу снова продолжать в том же духе. Но у меня нет к тому ни малейшего желания. Моя вера за это время стала не такой горячей и сильной. Я не считаю, что тиран низвергнут нашими ничтожными усилиями. Более значительные события снова установят равновесие между правом и силой. Два или три французских товарища воспользовались великодушием властей. Но наши друзья венецианцы, поляки, миланцы остаются под замком. Как неприкаянный брожу я вокруг своей тюрьмы. Охранники сначала хотели согласно приказу отослать меня вместе с другими освобожденными. Но в конце концов мне позволили побыть там еще немного. Таким образом, я не был лишен удовольствия еще раз услышать Ретшиникова, который клялся их обезглавить, их повесить, их сварить в кипятке.
Но увы! Моя грусть все сильнее. Франческа по-прежнему окружена своей тайной. Но какое для меня имеет значение ее тайна, если у меня нет никакой надежды.
Ничего не изменилось. Я хочу уехать. Я верю, что лишь время и разлука способны исцелить мою душу. Я сообщил доктору Оетти о своем решении, которое ошеломило его. После многочисленных жалоб он сказал мне:
— Ваши невзгоды будет значительно легче исцелить, если вы останетесь еще на несколько недель.
— Но я не выдержу столько времени! У меня осталось так мало сил, а вы не можете меня ничем обнадежить.
Подобно большинству своих соотечественников, Оетти не был дипломатом.
Он немного помолчал, глядя в мои грустные глаза.
— Я готов был поклясться, что она вас полюбит… И я полагал, что вижу зарождающуюся в ней склонность… Моя…
— Но вы же видите, что я вызываю у нее только ужас!
— Да… Я сам не могу понять… Похоже, здесь она не полностью доверяет мне… Надо, чтобы вы поговорили с ней еще раз…
— И о чем же вы хотите, чтобы я с ней поговорил?
— Это не так важно. О том же самом. Но только постарайтесь быть красноречивым, и она вам ответит.
Мы перевалили эту зловещую гору, настоящую Голгофу, возвышающуюся над равниной. Можно подумать, что здесь находится кладбище титанов. Плоские камни, загадочные, поставленные стоймя валуны чередуются с глубокими ямами. Эхо здесь повторяется бессчетное количество раз, подобно отзвукам воплей агонии, звучавших здесь в незапамятные времена. Дорога поднималась между старых елей, казавшихся такими же древними, как и все здесь. Доктор увел Луиджи, попросив нас немного подождать. Мы с Франческой остались вдвоем, одни в этом величественном храме природы. Казалось, тишина и неподвижность смягчались в ярком свете солнца. Я слышал, как бьются мое и ее сердца. Я сказал охрипшим от волнения голосом:
— Я уже на пределе своих страданий. Я скоро уезжаю и решил с вами поговорить в последний раз. Мучения, которые я терпел все это время, полагаю, дают мне право еще раз предложить вам свою жизнь и пообещать, что всю жизнь буду любить одну-единственную женщину. Я говорю это, уже не испытывая надежды и почти что из чувства долга — да, перед самим собой тоже есть долг, — я почту за величайшее счастье быть с вами всю оставшуюся жизнь. Я знаю, Франческа, что я с радостью стану еще благороднее, еще добрее и нежнее с вами, лишь бы быть достойным бесконечной радости называться вашим спутником жизни. Я знаю, что этой величайшей милости мне было бы достаточно, чтобы покорно терпеть удары судьбы и быть милосердным со своими врагами. Но мне не дана эта высочайшая милость! Я вовсе не жалуюсь, Франческа, нежность, которая пробудилась во мне, ни к чему вас не обязывает. Я умоляю вас хотя бы об одном благосклонном взгляде и простить мои слова, если они вас чем-то оскорбили!