Жозеф Рони-старший – Айронкестль. Гибель Земли (страница 8)
– Сделаем привал, позавтракаем, отдохнем, – предложил Гертон.
Пока слуги устраивали стан под баобабами, Мюриэль, сэр Джордж, Сидней и Филипп исследовали болотистые берега. Мюриэль остановилась у залива. Вокруг священных цветов водили легкие хороводы огромные бабочки, горящие словно огонь и подобные цветам жонкилля, и зеленовато-серые, огненно-красные и бирюзовые мушки; жаба величиной с крысу прыгнула в недвижную воду. Из воды показались мягкие, дряблые формы, раскрытые пасти, тут и там шарахались перепуганные черные рыбины – все говорило о чудовищной жизни.
Сказочное видение вывело Мюриэль из созерцательного транса. Более чем какое-либо из встреченных в тысячелетнем лесу существ представшее теперь пред ее глазами чудовище напоминало о жутком первобытном хаосе мира, о его темных силах. Это была длинная и толстая, как древесный ствол, змея с чешуйчатой шкурой. Туловище скользило с отвратительным проворством вслед за маленькой головкой со стеклянными глазами. Все, что ни есть отвратительного в дождевом черве, пиявке или гусенице, здесь было представлено в колоссальных масштабах… Змея остановилась. Нельзя было понять, видит ли она молодую девушку; ее глаза из блестящего камня не выражали ничего.
Дикое отвращение, зловещее головокружение сковали Мюриэль по рукам и ногам, и крик застыл у нее в горле. Страх перед могуществом этой гадины, вышедшей из низших областей жизни и казавшейся чудовищной нечистью, а также омерзение к ней были сильнее страха, испытываемого перед лютостью тигра или льва.
Явной угрозы здесь не было. Смутный инстинкт пифона еще не освоился с вертикальными формами – двуногими существами. Но ноги Мюриэль подкосились, она споткнулась о сухую ветвь, упала на колени и казалась меньше своего прежнего размера; возбужденный ее падением, пифон быстро скользнул, обвился огромным телом вокруг молодой девушки, и прелестное существо стало добычей гада… Она хотела было крикнуть, но страх сжимал горло; голова пифона поднялась над бледным лицом и прекрасными угасающими глазами; мускулы гигантского червя сдавливали кости, останавливали дыхание. Сознание меркло; смерть витала над ней; дух погружался во тьму…
Сэр Джордж и Филипп шагали вместе по краю болота. Травы, вода, тростник, кустарник – все кишело жизнью.
– Здесь страшная плодовитость, – заметил сэр Джордж, – взгляните-ка на насекомых.
– Насекомые – бич мира! – подхватил Филипп. – Эта противная мошкара… нет ни одного уголка, куда бы они ни проникли. Они всюду, все готовы уничтожить и пожрать. Да они нас съедят, сэр Джордж!
Не успел он произнести эти слова, как сэр Джордж, обогнувший островок папируса, испустил хриплый крик; глаза его расширились от страха.
– Какой ужас! – вскрикнул он.
В ту же секунду страх объял и Филиппа.
На узкой полоске земли, отвоеванной у воды, пифон продолжал обвивать Мюриэль, сжимая девушку своими страшными кольцами. Голова со сверкающими глазами склонилась на плечо бедняжки, страшные чары исходили от обволакивающей грации чудовища.
Филипп инстинктивно схватился за карабин, но сэр Джордж воскликнул:
– Револьвер и нож!
В один прыжок они были на мысу… Нельзя было угадать, видит ли их чудовище. Оно трепетало, извивалось, готовое немедля пожрать свою добычу. Сэр Джордж и Филипп одновременно выстрелили из револьверов, изрешетив голову животного, и принялись кромсать громадное тело. Тугие кольца подались и вскоре распались. Филипп освободил молодую девушку и опустил ее на траву. Она уже приходила в себя, растерянная улыбка блуждала на лице лесной нимфы.
– Не нужно ничего говорить моему отцу!
– Не скажем, – пообещал сэр Джордж.
Она поднялась, тихо смеясь; к радости жизни еще примешивались страх и отвращение.
– Такая смерть была бы слишком чудовищной… Вы мне вдвойне спасли жизнь!
Глаза ее упали на жуткий труп пифона, она, вздрогнув, отвратила взор.
Гютри тоже шел по берегу болота. Этот пугающий мир, неустанно претворяющий мертвую материю в живую, по-своему приводил его в восхищение. Насколько мог видеть глаз, простирались болотные растения, питаемые водой, и сказочная жизнь кишела на глубине.
– Если б всюду была вода и земля, вся планета стала бы живой, – пробурчал Гютри, – да для нее одной воды почти бы хватило… Одно Саргассовое море – этакая прорва! Я думал, нашему пароходу никогда не выбраться. И какой неведомый мир живет на глубине – все эти кашалоты, зоофиты, акулы и аргонавты! А животные дна морской бездны, скрывающиеся на глубине 5–10 тысяч метров! Поистине, если б, как говорит Библия, воды вверху и воды внизу наполняли пространство, – все пространство ожило бы. Великолепно и отвратительно!
Его разглагольствования были прерваны каким-то хрюканьем. Он только что достиг фантасмагорической бухты, заполненной растениями, кочками и твердой землей, в которой легко могли укрыться десятка два стад. Ярдах в ста вырисовывалось фантастическое животное вроде кабана: на длинных ногах, с огромной головой, толстой мордой с темным хоботком, усеянной бородавками, вооруженной выгнутыми клыками, острыми и массивными, с голой кожей и длинной гривой на спине.
«Клянусь старым Ником, это вепрь, и адски красивый в своем роде», – подумал молодой человек.
Хрюканье продолжалось. Тупое, свирепое и воинственное животное привыкло отступать лишь перед носорогом, слоном и львом. Но когда выхода не было, оно и с ними вступало в бой, и сколько львов пало в сумраке тысячелетнего леса под ударами искривленных клыков! Однако, всегда готовый принять бой, вепрь первым не нападает. Это бывает лишь в часы безумья, часы дикого упоения любовью, или когда животным овладевает бешенство, порождаемое страхом, или же для того, чтоб расчистить себе путь.
Этот красавчик испускал враждебное хрюканье, опасаясь нападения. Маленькие глазки меж пучков волос сверкали, покрытые бородавками щеки мелко дрожали.
– У нас как раз недостает провизии, – пробурчал Гютри.
Но он еще колебался, сказывалась привычка щадить хорошо сложенных животных. Этот самец в расцвете сил мог бы породить еще сотни грозных вепрей. А Гютри, как Теодор Рузвельт, ратовал за сохранение на долгие времена породистых животных, будь они красивы или чудовищны, если только они обладали большой силой, живостью и хитростью.
Пока он размышлял, второй вепрь выскочил из болота, и вслед за ним – еще десяток великолепных, страшных животных.
Охваченные беспокойством, все они издавали тревожное хрюканье и вдруг, разбежавшись, устремились на Гютри. Он отскочил влево, стадо промчалось, но бегущий первым самец слепо лез на него. Гютри не имел времени ни прицелиться, ни вытащить нож. Длинные клыки готовились его растерзать, когда страшный удар кулака со всего маху обрушился на голову животного за ушами. Вепрь покачнулся и отступил, издавая хриплый рев; глаза его метали искры… Сидней дико и весело хохотал, гордясь тем, что от его удара зашатался столь мощный зверь.
– Алло! Пора! Подходи! – кричал он.
Вепрь снова бросился на него, но янки отскочил, и его кулаки, как молотом, застучали по затылку, бокам и рылу зверя. Животное вертелось, извивалось, устремлялось вперед, задыхалось. Противники очутились у рва. Тогда Сидней внезапно схватил вепря за ногу и, толкая его в плечо, свалил в ил… Животное забилось, затем перевалилось на бок, вскочило и пошло на другую сторону. А Сидней в большем ликовании, чем Геркулес, победивший эриманфского кабана, кричал ему вслед:
– Дарую тебе пощаду, болотное чудище!
Глава VI. Пещера диких зверей
Лес становился все гуще, листва – чаще, кустарники – непроходимее. Стало трудно идти. Пришлось податься на саванну. Здесь на красноземе стелились тощие травы, чередуясь с голым скалистым пространством, лиловые змеи ускользали в расселины, голубые ящерицы грелись на скалах; там-сям всполошенный страус вышагивал по пустыне. И опять ничего, кроме скал да лишайников, из века в век пожирающих камень… Наконец показалась цепь холмов, выставляющих свои ребра и зубцы.
Гютри, забравшись на одну из вершин, закричал от восторга. Затерянное меж тысячелетним лесом, степью и пустыней, озеро простирало за ней свои неиссякающие волны.
Лес, заполняющий восточную часть открывшейся панорамы различными породами деревьев, отделялся от степи красными и бесплодными песками, в которых чахли даже устойчивые к такому климату лишайники. За кустарниками западной частью всецело овладевала степь.
В силу тесного соседства столь разнообразных областей озеро видело на своих берегах всех диковинных зверей пустыни, степных хищников и бесчисленных гостей леса. Сюда приходили страусы и жирафы, и уродливый вепрь, и колоссальный носорог, гиппопотам и кабан, леопард и пантера, шакалы, гиены, волки, антилопы, зебры, дромадеры, павианы, гориллы, геноны и резвуны, слоны и буйволы, пифоны и крокодилы, орлы и коршуны, цапли, ибисы, журавли, фламинго, макаки и дрозды-рыболовы…
– Восхитительное убежище, созданное для всех животных Ноева ковчега! – воскликнул Гютри. – Сколько тысячелетий существовало это озеро? Сколько поколений кишащих здесь зверей, которых люди истребят или покорят своей воле еще до исхода двадцатого века, видело оно?!
– Вы думаете, что истребят? – возразил Фарнгем. – Если Богу будет угодно. Я же думаю, что Он этого не допустит!