Жоржи Амаду – Капитаны песка (страница 5)
Может быть, это известно лишь донʼАнинье[11], матери святого[12] на террейро[13] Крус де Опо Афонжа, потому что она узнаёт о будущем от самой богини Ийа[14], гадая на ракушках в грозные штормовые ночи.
Жоан Длинный долго смотрел, как читает Профессор. Ему самому эти буквы ничего не говорили. Его взгляд перебегал с книги на колеблющееся пламя свечи, а оттуда – на растрепанную шевелюру Профессора. Наконец ему это надоело, и он спросил своим глубоким теплым голосом:
– Интересная, Профессор?
Только тут, оторвавшись от книги, Профессор заметил негра, самого пылкого своего почитателя, и хлопнул его по плечу:
– Отличная история, Длинный. – Глаза Профессора сверкали.
– О моряках?
– О таком же негре, как ты. Вот это молодчина!
– Расскажешь?
– Когда кончу читать – расскажу. Увидишь, какой это был негр…
И снова уткнулся в книгу. Жоан Длинный зажег дешевую сигарету, другую молча протянул Профессору и курил сидя на корточках, словно охраняя покой товарища.
На складе смеялись, разговаривали, спорили. В этом гуле Жоан Длинный ясно различал голос Хромого, гнусавый и резкий. Хромой громко говорил, много смеялся. Он был разведчиком в банде, мог проникнуть в приличный дом и остаться там на неделю, притворяясь мальчиком из хорошей семьи, потерявшим своих родителей в огромном враждебном городе. Хромой с детства приволакивал ногу, из-за чего и получил свое прозвище. Но этот физический недостаток помогал ему разжалобить добродетельных сеньор. Да и у кого не дрогнет сердце, когда увечный мальчик, такой испуганный и несчастный, стоит у твоих дверей, моля о куске хлеба и пристанище на одну ночь.
Сейчас посреди барака Хромой высмеивал Кота, который потратил целый день на то, чтобы украсть массивное кольцо с камнем винного цвета, оказавшимся подделкой, ничего не стоящей стекляшкой.
Еще неделю назад Кот во всеуслышание объявил:
– Видел я, братцы, здоровое кольцо, прямо как у епископа. Отлично будет сидеть у меня на пальце. Шикарная штучка. Сами увидите, когда я его уведу.
– В какой же витрине эта драгоценность?
– У одного фраера на пальце. Этот толстяк ездит каждый день на трамвае из Бротас на Байшу-ду-Сапатейро.
И Кот не успокоился, пока не добился своего: в трамвайной давке в час пик ему удалось не только снять кольцо, но и улизнуть в суматохе, хотя хозяин перстня почти сразу спохватился. Очень довольный, Кот показал надетое на палец кольцо.
Хромой рассмеялся:
– Рисковать головой из-за такого дерьма. Ведь вещица-то – дрянь.
– Ну и что? Лично мне оно нравится.
– Ты настоящий осел. У барыги за него и гроша ломаного не дадут.
– Зато как смотрится! Может, подцеплю на него какую-нибудь цыпочку. – Кот имел в виду, конечно, женщину, и остальные поняли это, хотя самому старшему едва исполнилось шестнадцать. Очень рано узнавали «капитаны песка» тайны любви.
Появление Педро Пули предотвратило назревавшую драку, спорщики разошлись. Только Хромой все никак не мог успокоиться, с усмешкой цедил сквозь зубы что-то язвительное в адрес Кота. От этого занятия его отвлек Педро, позвав вместе с Длинным и Профессором на совет.
…Какое-то время все четверо сидели молча. Хромой, смакуя, курил бычок дорогой сигары. Жоан Длинный вглядывался вдаль, туда, где в дверном проеме за кромкой песка виднелась узкая полоска моря.
Наконец Педро Пуля сказал:
– Сегодня я говорил с Гонзалесом, хозяином 14-го ломбарда…
– Что, ему опять нужна золотая цепочка? В прошлый раз… – не дал ему договорить Хромой.
– Нет, сейчас ему нужны шляпы. Только фетровые. Соломенные не подходят, на них нет спроса. И еще…
– Чего еще ему надо? – снова вмешался Хромой.
– Он говорит, что слишком поношенные тоже не нужны.
– Много хочет. Если бы хоть платил как следует.
– Ты же знаешь, Хромой, Гонзалес – парень надежный, трепаться не станет. Может, платит он и не больно хорошо, зато нем как могила. Из него и крючком ничего не вытянешь.
– Но платит-то он всего ничего. А трепаться не в его интересах. Если раскроет рот, то никакая «лапа» не вытащит его из тюряги.
– Ладно, Хромой, не хочешь участвовать в деле, уходи, не мешай нам обмозговать все как следует.
– Да нет, я не отказываюсь. Просто я думаю, не стоит связываться с этим мошенником-гринго[15]. Но если ты хочешь…
– На этот раз он обещал заплатить лучше. Это дело выгодное. Только шляпы должны быть фетровые и новые. Вот ты, Хромой, и занялся бы этим с кем-нибудь из ребят. Завтра вечером сюда придет человек Гонзалеса и принесет деньги.
– Хорошее место для этого – кинотеатр, – сказал, обернувшись к Хромому, Профессор.
– Нет, уж лучше на Витории, – презрительно хмыкнул Хромой. – Там публика шикарная. Полчаса – и шляпы обеспечены.
– Охраны там тоже хватает.
– Дворника испугался? Если б хоть легавые… А дворник – это так, в догонялки поиграть. Идешь со мной, Профессор?
– Иду. Да мне и самому нужна шляпа.
Педро Пуля подвел итог:
– За операцию отвечаешь ты, Хромой. Бери кого хочешь, только Длинного и Кота оставь – мне они завтра нужны для другого дела. – Педро повернулся к Длинному: – Это дело Божьего Любимчика.
– Да, он мне говорил. И еще сказал, что придет завтра на капоэйру. – Хромой уже собрался уходить (он хотел обсудить с Фитилем, кого они возьмут завтра с собой за шляпами), когда Педро напомнил ему:
– Слушай, Хромой, предупреди ребят: если кто-то засыплется, пусть смывается в другую сторону. Не вздумайте привести сюда хвост.
Педро попросил у Длинного сигарету и отправился на поиски Кота, чтобы обговорить завтрашнее дело. Вернувшись, он лег рядом с Профессором, который опять уткнулся в книгу и читал до тех пор, пока свеча не догорела и темнота не окутала барак. Жоан Длинный не спеша пошел на свое место и лег у двери с кинжалом за поясом.
Хромой нашел Фитиля в его углу. Фитиль был очень худым и высоким, с изможденным желтоватым лицом, глубоко запавшими глазами и большим неулыбчивым ртом. Для начала Хромой язвительно поинтересовался, успел ли Фитиль помолиться, и только потом приступил к делу. Они обсудили, кого возьмут завтра с собой, наметили план действий и разошлись.
Фитиль отправился на свое обычное место. Он обосновался в углу барака, где аккуратно разложил пожитки: старое одеяло, подушку, украденную из отеля, куда он проник, поднося чемоданы какому-то туристу, брюки, которые надевал по праздникам с линялой, но довольно чистой рубашкой. К стене маленькими гвоздиками были прибиты два образка: один – святого Антония с младенцем Иисусом на руках (христианское имя Фитиля было Антонио, и он слышал, что его святой был бразильцем), а другой – Богородицы Семистрельной с пронзенной стрелами грудью. За эту иконку был засунут увядший цветок. Убедившись, что цветок уже ничем не пахнет, Фитиль положил его в ладанку, которую носил на груди, а из кармана старого пиджака достал красную гвоздику, сорванную в одном саду прямо на глазах у сторожа, в этот неопределенный час на границе дня и ночи, когда сумерки стирают очертания предметов. Фитиль засунул цветок за иконку и, не сводя с Богородицы благоговейного взгляда, опустился на колени. Вначале капитаны, видя, как Фитиль молится стоя на коленях, смеялись, но потом привыкли и перестали обращать внимание. Фитиль начал молиться. Он побледнел и осунулся, и эта недетская суровость, простертые к иконе худые руки еще больше усиливали его сходство с юным аскетом. Его лицо излучало какое-то необыкновенное сияние, а в голосе слышались интонации и волнение, непонятные его товарищам. Словно он был в каком-то ином мире и видел перед собой не старый разрушенный склад, а саму Деву Марию. И молитва его не была заучена по катехизису, она была проста и шла из самого сердца: он просил Богородицу помочь ему поступить в тот колледж, где учат на священников.
Вернулся Хромой, чтобы обсудить кое-какие детали завтрашней операции. Он хотел было отпустить очередную шуточку и посмеивался, предвкушая, как разозлится этот святоша. Но, увидев простертые к небу руки, отрешенный взгляд, восторженное выражение лица (Фитиль словно светился счастьем), Хромой замер, язвительная ухмылка сбежала с губ, он следил за Фитилем почти со страхом, охваченный каким-то странным чувством, в котором были и зависть, и отчаяние. Хромой смотрел как зачарованный. Фитиль не двигался, только губы слегка шевелились. Хромой привык насмехаться над Фитилем, как и над всеми остальными ребятами: даже над Профессором, которого любил, даже над Педро Пулей, которого уважал. У новичка, попавшего к «капитанам», сразу складывалось о нем самое нелестное мнение, потому что Хромой тут же награждал его прозвищем, высмеивая какую-нибудь фразу или жест. Он издевался надо всем на свете, часто лез в драку. Многие считали его очень жестоким. Однажды он долго мучил забравшуюся на склад кошку. В другой раз ударил ножом официанта только за то, что тот не хотел отдавать жареную курицу. Когда на ноге у него образовался нарыв, он хладнокровно разрезал его перочинным ножом и выдавил на виду у всех. Многие не любили его, но те, кому удалось преодолеть неприязнь и подружиться с Хромым, говорили, что он неплохой парень. Просто он острее других переживал их общее сиротство и загонял эту боль в глубину своего сердца. Эти шуточки, громкий смех были его спасением – так он пытался убежать от своей тоски. Сейчас Хромой, затаив дыхание, наблюдал за Фитилем, поглощенным молитвой. На лице молящегося застыло какое-то странное выражение, вначале Хромой подумал, что это счастье или радость. Но, поразмыслив, решил, что это иное, неведомое ему чувство, название которому он вряд ли сможет подобрать. У него самого никогда не возникало потребности помолиться, обратиться к Богу, о котором часто рассказывал приходивший к ним падре Жозе Педро. Возможно, потому, что не нужно ему вечное блаженство на небесах. Он хотел счастья, хотел радости в