Жорж Вигарелло – История усталости от Средневековья до наших дней (страница 45)
Эксперименты продолжались, выводились средние показатели, и в итоге был сделан главный вывод: 70 движений в минуту, совершаемые пильщиком, гарантируют наивысшие результаты – притом что рабочий не устает:
Оптимальный ход работы таков: работа длится пять минут, человек совершает 70 движений в минуту, после чего ему необходима минутная передышка. В целом соотношение продолжительности отдыха и работы составляет один к пяти. Можно с уверенностью сказать, что через час работы в таком ритме рабочий пребывает в нормальном состоянии, близком к состоянию покоя: его дыхание учащается лишь на 20–25%, пульс в среднем возрастает на 20%. В функционировании организма не наблюдается никаких нарушений1236.
Работа может продолжаться без заметных изменений, и масса тела при этом в течение многих дней также остается неизменной. В то же время результаты работы могут меняться в зависимости от инструментов, их формы, конструкции и веса. Например, работа с короткими пилами требует в среднем 150 движений в минуту1237, что моментально меняет все имеющиеся данные и подтверждает тезис о том, что у каждой рабочей ситуации есть своя собственная специфика1238.
Жюль Амар, изучавший «манипуляции» с первым напильником, по-прежнему настаивает на энергии: за один час отдыха затрачивается 85,911 калорий; за один час работы затрачивается 218,621 калория, следовательно, на совершение усилий затрачивается
218,621 – 85,911 = 132,711239.
Количество калорий, затрачиваемых в сутки в состоянии покоя, отныне следующее:
85,911 × 24 = 2061,864.
Таким образом, на работу в течение 8 часов 30 минут (полтора часа при этом уходят на отдых) затрачивается
2061,864 + (132,71 × 7) = 2061,864 + 928,97 = 2990,834 калории.
Также надо сказать об очень показательных экспериментах, проводившихся с учеником на производстве. Это был еще неловкий человек, движения которого «быстры и порывисты», который «быстро устает» и который совершает «большую работу»1240, а результат этой работы очень мал. Его энергозатраты могут вдвое превышать энергозатраты опытного рабочего (около 2000 калорий против менее чем 1000 калорий, которые тратит более опытный рабочий), при этом обнаруживается множество помех. Отныне это считается «вредящим как здоровью рабочих, так и прогрессу промышленности, в которой они заняты»1241.
Ученик, у которого пока не выработалась сноровка, и опытный рабочий на выполнение одних и тех же действий затрачивают разное количество энергии – в этом состоит различие между ними. Доказано, что на восполнение энергозатрат им требуется разное количество пищи, и в этом заключается новизна исследований Жюля Амара. Он использует недавние работы, посвященные «горючему», в которых речь вновь идет о «семи классах диет для рабочих с точки зрения их энергетической ценности»1242, предложенных Тигерстедтом в начале века:
1. От 2000 до 2500 калорий
2. От 2500 до 3000 калорий
3. От 3000 до 3500 калорий
4. От 3500 до 4000 калорий
5. От 4000 до 4500 калорий
6. От 4500 до 5000 калорий
7. От 5000 калорий и выше
Таким образом, опытному рабочему подходит рацион второго класса, а ученику – рацион четвертого класса. Согласно данным Этуотера, первому следует потреблять 464 грамма углеводов и 104 грамма белка, второму – 556 граммов углеводов и 136 граммов белка1243. Получается, что первый затрачивает меньше энергии для достижения лучшего результата, а второй тратит больше, и результат его труда при этом ниже. Жюль Амар был первым, кто установил причинно-следственную связь между выполняемой работой и вызываемой ею усталостью, а также рационом питания, необходимым для восполнения энергозатрат, описал различия между «учеником» и «опытным рабочим», проанализировал способы улучшения ситуации и связанные с этим издержки.
Без сомнения, помимо неизбежных различий в зависимости от «задачи» по-прежнему существует разного рода «нехватка», упоминавшаяся Амаром в связи с «нервным истощением» и его по-прежнему недостаточно объективированной оценкой: «не устранена возможность»1244 индивидуального отношения к разнообразным нарушениям. Арман Эмбер, член Академии наук и один из основателей «физиологии труда», в самом начале XX века продемонстрировал, что рабочие движения субъективны, не всегда механистичны, меняются в зависимости от «ощущения» легкости и зависят от индивидуальной манеры расходования сил. Это видно из выбора маршрута при походе в горы: испытуемые интуитивно предпочитали «прямой дороге, но с крутым подъемом, более длинный и пологий обходной путь»1245. Решение приходит из ощущений, неясных оценок, из «прочувствованных» трудностей. В более общем плане в конце XIX века расширилась психологическая «территория», при этом возможный дискомфорт, интимные симптомы, неподходящее поведение долгое время в расчет не принимались1246. Именно тогда Жан-Морис Лаи указал на эту проблему, рассматривая ее как программу действий, пока расплывчатую, но призывающую к глубоким и долгим исследованиям:
Мы убеждены, что условия, в которых протекает работа, сопровождающие ее спешка и волнения, однообразие, навязанный ритм и моральное принуждение суть ускользающие от лабораторных исследований причины самых тяжелых несчастных случаев. На мой взгляд, важное место среди возможных последствий такой работы занимают психические заболевания1247.
На рубеже веков обостряется внимание к «психическому», к нервной слабости и неврастении, но пока это внимание не обращено на сферу труда. Как бы то ни было, «психологизация» наступает, и все говорит о том, что она требует уточнений. К тому же появляется уверенность в ее специфичности: Альфред Бине доказал «невозможность установить связь между ростом усталости школьников и потреблением ими хлеба в экзаменационный период»1248, так как это зависит от психического истощения.
ГЛАВА 23. МИР «ПСИХИЧЕСКОЙ» УСТАЛОСТИ
Постоянное стремление выразить все с помощью цифр не остается без последствий. Взгляд фокусируется на механике и физиологии, а тело при этом уподобляется машине. В конце XIX века становятся очевидными ранее неизвестные объективно существующие феномены, касающиеся движений на работе и питания, силы и энергии, ритмов и длительности работы, наконец, поддержания массы тела. Появился метод оценки.
С другой стороны, мало внимания уделялось психологии и чувствам. Однако в Новое время интимный, частный аспект – огромный мир психики, о существовании которого заявил XIX век, – неизбежно стал выходить наружу и комментироваться. Об этой стороне жизни упоминает Анджело Моссо, подчеркивая, что такая «территория», существуя, осталась неизмеренной, ускользнула от расчетов механиков и энергетиков:
При изучении различных проявлений усталости в первую очередь в глаза бросаются два феномена: уменьшение мышечной силы и внутреннее ощущение усталости <…> Таким образом, перед нами физическое явление, которое мы можем измерить и сравнить, и физическое явление, которое измерениям не поддается1249.
В конце XIX века именно это второе явление оказывается в центре внимания. Оно становится глубже, некоторые ученые, давая ему определение и стремясь быть в рамках повседневных опытов, считают, что оно выходит за пределы сферы труда: «Усталость, на первый взгляд, – это особое ощущение, это проявление нашей способности чувствовать»1250. Она может стать «сигналом тревоги», защищать организм, когда ситуация становится угрожающей, ее может выявить новый интерес к механизмам осознания наряду с совершенно новой ролью утомления и вызываемых им проблем.
Необходимость не забывать об этом связана с определенными условиями, произведшими настоящую революцию в сознании. Речь идет о ситуации 1870–1880‐х годов: мир стал более «изнуряющим», «утомительным». Появились новые средства передвижения, паровые машины, электричество, телеграф, средства массовой информации, реклама; чувства людей подвергались испытанию и иногда подавлялись. «Волнения» классического мира1251, нагромождение дел и забот принимают здесь новый оборот, охватывают более широкую публику; неожиданно нарастает и распространяется напряжение – совершенно особое, идущее от периферии к центру и наоборот.
Устанавливаются и комментируются два возможных источника усталости, мышечной и психической. Скорее речь идет о двух системах описания, использовавшихся и ранее, но теперь им уделяется больше внимания: усталость, увиденная «извне», и усталость, увиденная «изнутри». Последняя оказывается важнее, чем представлялось раньше: она подтверждает нарастающее чувство обособленности индивида, который теперь все больше тревожится о себе самом, исследует свои неудачи, дискомфорт, свою «несостоятельность». При этом физические и психологические усилия могут совершаться одновременно, продолжая друг друга в бесконечных внутренних вариациях. Это ведет к появлению глобального взгляда на усталость, вниманию к частной жизни каждого.
Для описания психологической усталости требуется меньше телесных метафор, чем для описания усталости мышечной, – всех этих гуморов, нервных токов, сжигания энергии, и в этом ее альтернативность. Создается поле, мобилизующее в значительной степени скрытые внутренние механизмы.
Литература находит здесь новое пространство для исследований и начинает его решительным образом осваивать. Старому усталостному «нарративу»1252, изобретенному в XVIII веке и унифицирующему эпизоды изнеможения, возникшего вследствие каких-то действий и ситуаций, приходит на смену нечто другое – более индивидуальное и личное. Здесь в расчет берутся не столько обстоятельства и ощущения, сколько впечатления, воображение, эмоции, верования, иллюзии «живых» свидетелей, голос которых может передать литература; подобные свидетельства уже высказывались некоторыми рабочими в 1830‐х годах1253.