Жорж Сименон – Мой друг Мегрэ [изд. "Маяк"] (страница 26)

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. МСЬЕ ПАЙК И БАБУШКА

Было воскресенье и настолько ясное, что от этого чуть ли не тошнило. Мегрэ охотно утверждал, полусерьезно, полушутя, что всегда имел способность чуять воскресенье, еще не встав с кровати, даже еще не открыв глаза.

Здесь с колоколами творилось нечто невообразимое. Однако же это не были настоящие церковные колокола, а тонкоголосые, легкие, как те, что бывают в часовнях и монастырях. Вероятно, воздух здесь был чище, плотнее, чем всюду. Было хорошо слышно, как язык колокола ударял по бронзе, извлекая из нее какую-то маленькую ноту, но тут-то и начиналось это удивительное явление! Первое звено звуков вырисовывалось в бледном и еще свежем небе, расширялось; несмело, как кольцо табачного дыма, принимало совершенную форму круга, из которого по какому-то волшебству выходили другие круги, все крупнее, все чище. Звучащие круги уходили за пределы площади, домов, распространялись за гавань и неслись далеко над морем, где покачивались маленькие лодки. Чувствовалось, что они летят над холмами и скалами, и они еще не успевали замереть, как язык снова ударял по металлу, и возникали другие звучащие круги; они опять множились, рождая все новые и новые, и их слушали с таким же невинным изумлением, с каким смотрят на фейерверк.

Даже в простом звуке шагов по неровной почве площади было что-то пасхальное, и Мегрэ, бросив взгляд в окно, ожидал увидеть девочек, пришедших к первому причастию и путающихся маленькими ножками в своих длинных вуалях.

Как и накануне, он надел туфли, брюки, накинул пиджак поверх ночной рубашки с воротом, вышитым красным шелком, спустился по лестнице, вошел в кухню и был разочарован. Он бессознательно желал, чтобы повторилось вчерашнее утро, хотел сесть у плиты возле Жожо, приготовлявшей кофе, хотел видеть прозрачный прямоугольник открытой двери. Но сегодня здесь уже были четверо или пятеро рыбаков. На полу была опрокинута корзина рыбы: розовые морские ежи, синие и зеленые рыбины, нечто вроде морской змеи, с красными и желтыми пятнышками, названия которых Мегрэ не знал. 

— Желаете чашку кофе, мсье Мегрэ?

Его обслуживала не Жожо, а сам хозяин. Может быть, потому, что было воскресенье, Мегрэ чувствовал себя как ребенок, которого лишили обещанного удовольствия.

С ним это бывало, в особенности по утрам, когда он подходил к зеркалу, чтобы побриться. Он смотрел на свое широкое лицо, на большие глаза, под которыми часто появлялись мешки, на поредевшие волосы. Он принимал строгий вид нарочно, словно для того, чтобы напугать самого себя. Он говорил себе:

— Вот господин окружной комиссар! Кто посмел бы не принимать его всерьез? Множество людей с нечистой совестью дрожали при упоминании его имени. Он обладал властью допрашивать их до тех пор, пока они не закричат от страха, посадить в тюрьму, послать на гильотину.

На этом самом острове находится какой-то человек, который так же, как он, слышал звон колоколов, дышит воскресным воздухом, какой-то человек, который еще накануне вечером пил вино в том же ресторане, что и он, и который через несколько дней будет раз и навсегда заперт в четырех стенах.

Он проглотил чашку кофе, налил другую, отнес ее к себе в комнату; он с трудом мог поверить, что все это было серьезно: еще так недавно он носил короткие штанишки и утром, по морозцу, с закоченевшими от холода пальцами переходил площадь у себя в деревне, чтобы прислуживать во время мессы в маленькой церкви, освещенной только восковыми свечами.

Теперь он был взрослым, и никто этому не удивлялся; только он сам время от времени с трудом мог поверить, что это действительно так.

Может быть, и у других иногда возникает такое же ощущение? Например, мсье Пайк: не спрашивает ли он себя иногда, как люди могут принимать его всерьез? Не возникает ли у него порой, хотя бы изредка, такое ощущение, словно все это только игра, «жизнь в шутку»?

А майор? Может быть, он просто такой толстый мальчишка, какие бывают в каждом классе, пухлый и сонный, над которым даже учитель невольно начинает подсмеиваться?

Вчера вечером, незадолго до происшествия с Политом, мсье Пайк произнес ужасную фразу: это было внизу, когда почти все, как и накануне вечером, собрались в «Ковчеге». Естественно, инспектор Скотланд-Ярда сел за столик майора, и в эту минуту оба они, несмотря на разницу в возрасте и телосложении, казалось, принадлежали к одной семье. Им не только привили в колледже одинаковые манеры, но и позже, Бог знает где, они научились одинаково вести себя после выпивки.

Они не были грустны, скорее охвачены тоской по родине и держались как бы в отдалении. Они производили впечатление двух «боженек», с меланхолическим снисхождением взиравших на мирскую суету. Когда Мегрэ подсел к ним, мсье Пайк вздохнул:

— На прошлой неделе она стала бабушкой.

Он не смотрел на ту, о ком говорил, имя которой всегда избегал называть. Но речь могла идти только о миссис Уилкокс. Она была здесь, в другом конце зала, и сидела на банкетке в обществе Филиппа. Голландец с Анной занимали соседний столик.

Мсье Пайк помолчал, потом прибавил уже не таким бесстрастным голосом:

— Ее дочь и зять не позволяют ей показываться в Англии. Майор хорошо их знает.

Бедная старушка! Потому что вдруг обнаружилось, что миссис Уилкокс в действительности была старой женщиной. Не хотелось даже насмехаться над ее косметикой, над ее крашеными волосами — у корней они были седыми — и над ее искусственным возбуждением.

Это была бабушка, и Мегрэ в тот момент вспомнил свою: он попытался представить себе, как бы он реагировал в детстве, если бы ему показали такую женщину, как миссис Уилкокс, и предложили: «Пойди поцелуй бабушку!»

Ей запрещали жить на родине, и она не протестовала. Она прекрасно знала, что последнее слово будет не за ней и что она окажется неправой. Как те пьяницы, которым дают только строго определенную сумму карманных денег и которые пытаются плутовать, стреляя рюмку то здесь, то там.

Случалось ли ей, как случается пьяницам, расчувствоваться, думая о своей судьбе, и плакать в одиночестве, забившись в угол?

Может быть, с ней это бывает, когда она много выпьет? Филипп в случае надобности наливал ей рюмку, в то время как Анна, сидя на своей банкетке, думала только об одном: когда же наконец она пойдет спать?

Мегрэ брился. Он не мог попасть в единственную ванную, которую заняла Жинетта.

Время от времени он бросал взгляд на площадь, которая была уже не того цвета, как в прежние дни. Кюре как раз служил первую мессу. У него в деревне кюре справлялся с этим так быстро, что юный Мегрэ едва успевал бросать ему ответные возгласы, поспевая бегом с церковными чашами в руках.

Странная у него профессия! Ведь он такой же человек, как другие, а судьба других людей у него в руках.

Вчера вечером он по очереди рассматривал их всех. Выпил он немного, как раз столько, чтобы чувства слегка обострились. Де Грееф со своим четким профилем временами поглядывал на него, не скрывая иронии, и, казалось, бросал ему вызов. Филипп, несмотря на свое громкое имя и своих предков, был слеплен из более грубого теста и старался соблюдать внешнее достоинство всякий раз, как миссис Уилкокс приказывала ему что-нибудь, словно лакею.

Вероятно, он мстил ей в другое время, в этом можно было не сомневаться, но пока что ему приходилось публично терпеть унижения.

Вчера он стерпел такое, что всем вокруг стало неловко. Бедному Полю, который, к счастью, не знал, кто ударил Филиппа, еле-еле удалось немного поднять общее настроение.

Там, внизу, они, наверное, говорили об этом. На острове о таком происшествии, вероятно, будут говорить весь день. Разболтает ли Полит о своем подвиге? Теперь это уже не имело значения.

Полит стоял у прилавка, со своей капитанской фуражкой на голове; он уже опустошил некоторое количество рюмок; голос его звучал так громко, что заглушал все разговоры. По приказанию миссис Уилкокс Филипп пересек залу, чтобы завести проигрыватель; ему это приходилось делать часто.

Тогда, перемигнувшись с Мегрэ, Полит тоже направился к проигрывателю и остановил его. Потом он повернулся к Морикуру и с саркастическим видом посмотрел ему в глаза.

Филипп, не протестуя, сделал вид, что не заметил этого.

— Я не люблю, когда на меня так смотрят! — произнес тогда Полит, сделав несколько шагов по направлению к Филиппу.

— Но… Я ведь даже не смотрю на вас…

— Вы не удостаиваете меня взглядом?

— Я этого не говорил.

— Вы думаете, я не понимаю?

Миссис Уилкокс прошептала что-то по-английски своему соседу. Мсье Пайк нахмурил брови.

— Может быть, я недостаточно хорош для вас? Жалкий сутенеришка!

Филипп сильно покраснел, но не двигался с места, стараясь смотреть в другую сторону.

— Попробуйте повторить, что я недостаточно хорош для вас?

В тот же миг де Грееф быстро посмотрел на Мегрэ каким-то особенно острым взглядом. Неужели он понял? Леша, который ничего не подозревал, хотел подняться и встать между ними, и Мегрэ пришлось схватить его под столом за руку.

— Что вы скажете, если я попорчу вашу хорошенькую мордашку? Что вы на это скажете?

Тут Полит, по-видимому считая, что достаточно подготовил себе путь, размахнулся и ударил Филиппа по лицу.

Тот поднес руку к носу. Но этим и ограничился. Он не пытался ни защищаться, ни напасть в свою очередь. Он только пробормотал: