Жорж Колюмбов – Родное гнездо (страница 5)
Здесь дорога резко сворачивала вправо, открывая речку Кедринку, в честь которой и назвали Кедринск. Торик помнил, какой маленькой она была два-три года назад: взрослые легко переходили ее вброд. Но потом неподалеку начали строить электростанцию, реку запрудили, отгородили водохранилище, и вода с каждым годом поднималась.
Дорога теперь круто вела в гору, теряла свою желтую песочность, превращаясь в сухую глину. Один за другим дома оставались позади. Вот высокая сетчатая калитка Зайцевых. Дядя Витя Зайцев, бабушкин племянник, в школе был лучшим другом папы. Сколько же они тут вдвоем чудили!
— Здравствуй, Толь! — внезапно прозвучал скрипучий, но доброжелательный голос от калитки. — К своим идешь?
— Здравствуйте, дядь Вить. — Всех родственников отца полагалось звать на «вы», это правило Торик усвоил. — Да, сегодня дядя Миша должен приехать.
— Зайди на минутку, я хоть тебе свои ёлеки покажу. Ёлеки у меня знатные вымахали, — как обычно, заскрипел-затараторил дядя Витя, пока его не перебили. Буква «л» у него получалась своеобразной — не твердой и не мягкой, а какой-то средней.
Дядю Витю часто посещали необычные идеи, а потом он их самоотверженно воплощал. Однажды они всей семьей съездили в Ленинград, откуда попали на экскурсию в Петергоф. Золотые фонтаны, дворцы, незнакомые деревья — все это дяде Вите очень нравилось. Но самое большое впечатление произвел летний домик Петра — Монплезир, «мое удовольствие» или «моя радость». Не сходя с места, дядя Витя решил, что обязательно сделает себе такой же! Ну, такой или не такой — дело десятое. Но уже следующим летом в саду у Зайцевых красовалась новая беседка, которую дядя Витя гордо называл своим Монплезиром.
Так что папа, хоть иногда и посмеивался над причудами дяди Вити, уважал его за мастерство (он был отличным сварщиком) и за то, что слова у него не расходились с делом. А еще оба они были безудержными романтиками.
— Вон они какие, ёлеки-то! — суетился дядя Витя. — А сначала как все плёхо былё! Сажал ёлеки и тут, и там — сохнут и все, ни в какую! А эти вот две выжили. Я смеюсь: они как гвардейцы по обе стороны крыльца стоят в почетном карауле. И знаешь что, Толь? Потом-то, уже после, меня не будет, а ёлеки мои останутся!
Елки и правда выросли почти до крыши дома, ровные и статные, и даже летом нарядные, новогодние. Торик вежливо покивал, попрощался и продолжил свой путь. Отсюда до бабушкиного дома совсем недалеко — подняться на горку да спуститься почти до реки.
Вот знакомый ряд столбов, каждый в виде буквы «А», словно кто-то написал их в огромных прописях. Вот «Запасный лес» — с полдюжины вязов, которые сажал еще прадед. Уф, пришли, вот он, дом бабушки Софии, который в шутку иногда называли «дворянское гнездо». В шутку — потому что никаких дворян здесь отродясь не водилось.
Столетние липы расступились, пропуская Торика к ступеням крыльца.
Глава 4. Дворянское гнездо
Дом этот — двухэтажный, с мощным старинным подвалом из красного кирпича — мало напоминал «домик над Пральей», где недавно проснулся Торик.
Открыла тетя Таня в переднике поверх цветастого сарафана и улыбнулась — доброжелательная, деловая и конкретная, как обычно.
— Пришел? Здравствуй. Дядя Миша уже приехал, смотрит сад. Проходи туда, а то у меня блины в самом разгаре.
— Здравствуйте, — только и успел ответить Торик спине тети.
Официально тетя работала окулистом. А неофициально… Все окрестное Подгорье десятилетиями ходило к «доктору Тане» по самым разным поводам — от кашляющих детей до коровы, подвернувшей ногу.
Торик прошел коридор насквозь и вышел в сад, царство бабушки Софии.
Прямо у дома примостилась небольшая сакура, подальше — два пышных грушевых дерева. А все остальное пространство занимали цветы — самые разные: простые и изысканные, экзотические и привычные, любых цветов, размеров и форм.
Торик шел мимо многоцветного моря, едва обращая внимание на тот или иной цветок: этот привычный мир окружал его с детства. Вот, правда, попалась странная аквилегия: свернутые в трубочки лепестки — розовые, а по краям вьется широкая и волнистая ярко-сиреневая бахрома. Видимо, бабушка вывела новый сорт.
Сад располагался на двух уровнях, и сейчас Торик был на нижнем. Дальше тропинка раздваивалась, левая вела к лесенке из замшелых каменных ступеней, а правая — мимо сиреней — в верхний сад, туда и направился Торик. Но где же гости?
* * *
— Молодой человек, ты не нас ищешь? — раздался из-за куста барбариса голос дяди Миши.
Тот поднялся на пригорок посреди сада и обозревал окрестности. Неизменная светло-серая форменная рубаха инженера-железнодорожника свободно облегала крупный горб. На плечо накинут ремешок фотоаппарата. Держался с достоинством, без суеты. Бабушка стояла рядом и разглядывала в небольшой бинокль что-то далекое за рекой.
— Здравствуйте!
— Ну здравствуй-здравствуй, — почти пропел дядя Миша и тут же вернулся к прежней теме. — Соня, так что ты говорила про георгины?
— Второй год вывожу новый сорт. Но пока получается не совсем так, как мне хотелось. Цветки должны быть с острыми лепестками, длинными и красно-оранжевыми, с переходом в более желтые оттенки. Если все-таки получится, назову сорт «Закат над Кедринкой».
— Романтично, — оценил дядя Миша. — Толя, мы с Соней видимся теперь редко. А ты возьми-ка мою технику, да сними нас на память. Кадр я сейчас настрою. Прицелься и нажми вот сюда. Сможешь?
— Попробую, — смутился Торик. Фотографировать ему еще не приходилось.
Дядя Миша снимал не фотографии, а цветные слайды. Щелчок — и яркая картинка этой летней встречи сохранилась навсегда. На фоне пронзительно-рыжих гроздьев рябины стоят брат и сестра, обоим под семьдесят. Он держит в руках очки и испытующе глядит на Торика: справится ли? Рядом бабушка в коричневом сарафане и белой кофте рассеянно держит пушистый белоснежный георгин.
— А пойдемте, я вам клематис покажу! — вдруг оживилась бабушка и направилась к дому.
— В этом она вся, — усмехнулся дядя Миша.
Он осторожно забрал фотоаппарат, неспешно оглядел сад и зашагал следом за бабушкой. А Торик не торопился: у него тут осталось одно приятное дело.
На самом краешке верхнего сада стоял высоченный раздвоенный тополь. А рядом — Двудомик. Снаружи он выглядел как желтый деревянный куб с ребром в два метра. Одну из стен целиком занимало окно, а на противоположной стороне, как раз у тополей, примостилась дверь. Крыша плоская, так что получался настоящий жилой кубик для небольшой семьи. Отец сам спроектировал и построил его, когда появился маленький Торик.
Когда домик начали обживать, мама повесила тюль, поклеила на стены симпатичные мягко-зеленые обои и приколола у кровати Торика смешную открытку. Изнутри Двудомик напоминал плацкартное купе поезда: две полки-кровати, они же сиденья, одна поуже — для Торика, другая пошире — для родителей. У окна — широкий стол, за которым так удобно сидеть. А сверху, над кроватями — полки. Узкие, зато полные сокровищ.
По утрам Торик обычно вставал на свою «кровать» и оказывался лицом у нижней полки, куда папа и тетя Таня заботливо выкладывали подписку журналов «Наука и жизнь» за несколько последних лет, целую серию развивающих брошюр 1950-х годов и еще много всякой интересной всячины. Все эти сокровища Торик мог читать, перебирать и листать часами.
Недавно его увлекла идея флексагонов. Эти необычные штуки из бумаги могли сложить даже его неуклюжие руки. Всего-то надо было расчертить нужную фигуру на клетчатом листе, вырезать ленту, согнуть ее в нужных местах, перевернуть и в одной точке склеить. Флексагон похож на ленту Мебиуса, только он плоский. Сворачивая и разворачивая этот бумажный кулечек разными хитрыми способами можно было открывать не две, и даже не три стороны бумаги, а гораздо больше. В последнем номере «Науки и жизни» описали флексагон на сорок восемь поверхностей, и Торик решил обязательно такой себе сделать, но попозже.
Довольный, он забрал нужный журнал, спустился по ступеням из песчаника и направился к дому.
* * *
В доме царила радостная суета. Родственники и знакомые любили сюда приезжать, некоторые гостили по две-три недели. За долгую историю семьи Васильевых времена случались разные. Бывало, что Васильевы сами были вынуждены уезжать куда-то и жить у дальних и ближних родственников месяцы, а то и годы. Поэтому их радушие не было показным, они на самом деле радовались гостям и старались принять их как можно лучше.
Интеллигенция обустраивала свои дома иначе, чем крестьяне. В отличие от типичных деревенских домов, пространство этого дома было поделено на несколько разных комнаток. Вы сначала входили на кухню, затем через нее — в столовую с большим столом, за который обычно усаживались гости. Оттуда можно было пройти в крохотную комнатку бабушки или такую же комнатку Андрея, тетиного сына. А можно обогнуть печку и пройти дальше, в так называемый «зал», довольно просторную комнату с большим зеркалом и диванчиком, где спала тетя. Настоящих дверей тут не было, но в каждой комнатке имелись дверные проемы, занавешенные шторами. В шутку здесь их называли «входными шторами», чтобы не путать с оконными. Поскольку гости приезжали часто и надолго, к дому пристроили еще и большое летнее крыло, так что места хватало всем.