Жорж Колюмбов – Обретение стаи (страница 13)
«
Зато успокоились родители: сын перестал пропадать днями и ночами неизвестно где. Больше всего мама переживала, что его окрутит какая-нибудь разбитная разведенка с ребенком. Ирония судьбы. Торик никогда так не называл Ольгу даже мысленно, настолько далека была она от этого штампа. Но мама, узнай она все обстоятельства их знакомства, сказала бы о ситуации именно так.
Как-то в гости заглянула тетя Азалия с поручением. Ее муж, художник, которого отец в шутку называл ВелиБар — великий Барышев — задумал написать грандиозное историческое полотно об освобождении Кедринска. Теперь ему нужна модель для центральной фигуры — князя Пожарского. Поэтому он очень просит Торика походить к нему в студию и попозировать. Торик с тоской вспомнил свои теперь пустые выходные и… согласился.
В итоге уложились в несколько нелепых сеансов, когда залезаешь на стол, а на нем стул вверх ногами, изображающий коня, ты на нем гнездишься и замираешь неподвижно на час или больше. ВелиБар долго приглядывался, отводил кисть, неспешно намечал что-то углем, стирал, снова намечал…
Картина, здоровенное полотно три на два метра, медленно обрастала деталями. Торику было очень странно видеть свою бородатую физиономию и плечи на эпической фигуре воина, скачущего на дюжем белом коне и ведущего за собой несчетное конное войско, — и все это на фоне с детства знакомой горы Гневни.
Предполагалось, что картину разместят в Кедринском краеведческом музее. И в этом смысле Торик останется в Кедринске навсегда.
На последнем сеансе художник выглядел мрачнее обычного. Он явно хотел что-то сказать, но не решался. Потом перестал рисовать, посмотрел на Торика и сказал:
— Вот что. Аза просила тебе сообщить: в Кедринске умер этот, как его, Андрей.
— Как?! Он же совсем молодой!
— Ну… — ВелиБар беспомощно развел руками. — Он с Нового года болел, все жаловался на кашель. Таня лечила его, привозила сюда обследовать. Но поздно: рак легких, сделать уже ничего нельзя было.
— Почему же мне никто не сказал?
— Дык видишь как… Тебя, говорят, и дома-то не было. Таня к вам тогда заезжала, но не застала.
— А похороны когда?
— Дык похоронили уже его, все. Родители твои не смогли поехать, работали. Ладно, я передал. Спасибо тебе за терпение. Мне тут еще долго рисовать. Вообще это будет триптих. Слева я нарисую… — И он пустился в подробные объяснения своих планов.
А Торик внезапно почувствовал дуновение нездешнего холода. Смертного холода, как последнего предупреждения.
Глава 6. Ветер перемен
Апрель 1991 года, Город, 25 лет
Новость о смерти брата подкосила Торика. Вот уж чего он никак не ожидал. Казалось, совсем недавно они вместе смеялись, обсуждали электронику, катались на мотоцикле. А теперь Андрея нет. И уже не будет.
Вскрылось и еще одно неприятное обстоятельство. Рак в их семье не отмечался. Да, Андрей курил, но вряд ли именно это так быстро привело его к смерти. Тетя Таня — медик, она хорошо знала статистику заболеваемости. Через пару лет после чернобыльской аварии в Кедринске обнаружился заметный всплеск онкологических заболеваний. Да, многие не заболели. Но ведь не зря говорят: где тонко, там и рвется? Видимо, «язык» повышенной радиации, добравшись до Кедринска, подтолкнул к болезни тех, кто и так был к ней склонен. Вот и Андрея зацепило.
А тут еще весна в разгаре, скоро май, и родители активно готовились к поездкам в Кедринск. Торик приходил с работы и заставал самый пик очередного разговора о том, что надо расширять огород, закупать рассаду. Пора строить летний гараж, заняться вырубкой ветлы, но главное — сажать больше, ездить чаще, больше времени там проводить. Чтобы успеть, чтобы все выросло. «День год кормит» и «надо думать об урожае». Надо расширять огород… И вот это все изо дня в день. Совершенно невыносимо! Особенно на фоне недавних размышлений про чернобыльский «язык» — он ведь никуда не делся и продолжает находить все новые жертвы.
И еще. Раньше Торику нравилось ездить в Кедринск. Это был добрый мир его детства, где обитали прекрасные родные люди. Родители всегда были романтиками, мечтавшими о путешествиях. Пока другие копили на стенку или шубу, они жили скромно, зато каждый год отправлялись в поездку то тургруппой, то на байдарках. Они жили духовной жизнью. Они, черт возьми, всегда смеялись и в грош не ставили этих алчных «презренных дачников», а теперь сами превратились в них!
Завели свое хозяйство, все больше обрастали собственностью. Такими темпами скоро заведут не только кошек, но и пару овец! Теперь, когда они могли делать все, что хочется, они стали как все. И это был совершенно не тот мир, в котором хотелось бы жить Торику. Он жаждал уйти. Но куда, как?
* * *
Май 1991 года, Город, 26 лет
Он не собирался огорчать родителей. Тем более, жизнь совершенно не научила его перечить и противостоять. Возможно, он так и не решился бы, и всю жизнь так и терпел бы эту кабалу, ездил бы с ними в Кедринск, расширял и так непомерно огромный участок, помогал выращивать овощи, которые уже сейчас некуда девать. Мама осенью раздавала их родственникам и коллегам по работе, а те отказывались. Он тоже мог бы тянуть эту лямку всю жизнь. Но известие о смерти Андрея, размышления о чернобыльском «языке» и гипотетические разговоры о «разбитной разведенке» дали ему точку опоры, чтобы перевернуть Землю. Детенышу обезьян пришло время уйти из стаи.
Майским вечером за ужином Торик объявил о своем решении. Это не было ультиматумом, он ничего не требовал, не просил. Всего два пункта.
Первый. Он уже взрослый, пора думать самостоятельно и жить отдельно от родителей. Более того, он уже снял квартиру и готов туда переехать.
И второй. С него хватит. Он больше не собирается ездить в Кедринск. Родители могут поступать как угодно — могут расширять и строить все, что хотят. Могут оставить все как есть или продать дом и участок.
Поначалу они не восприняли его слова всерьез. Пытались уговаривать, пугать, давить родительским авторитетом и взывать к совести. Если бы его протест был импульсивным, возможно, Торик сломался бы и взял свои слова назад. Но он был флегматиком, а значит, терпел сколько мог, до последнего, а когда не мог — взрывался.
Отец ходил мрачный и подавленный. Мама плакала и пыталась испечь пирог, а он, как на грех, все не получался. Дома воцарился худой мир, прерываемый спорами и ссорами.
* * *
На работе тоже стало как-то нервно. Или просто так казалось? Торик стал рассеянным, что для программиста непозволительно. Лошадкина, которой поручили тестировать его программу, с удивлением обнаружила в коде две глупейшие ошибки. Петровна ругать не стала: какой смысл? Снова усадила его за свой стол и поинтересовалась:
— Дома все плохо? Или по ней скучаешь?
Торик вскинулся:
— По ней?
— А ты думал, я не знаю? Не хочу сказать ничего плохого, но… ты не первый, кого она потом бросила. Так все-таки: дело в ней?
— Нет.
— Значит, дома.
— Ну… да, — признался он.
— Болезнь роста? Стало тесно в родном гнезде?
Он снова поразился ее проницательности, посмотрел Петровне прямо в глаза и горько кивнул.
— Не поддавайся. Если трудно определиться, могу дать тебе в долг, снимешь пока квартиру. Обычно это помогает убедить в серьезности намерений.
— Спасибо, Мария Петровна, я уже…
— Очень хорошо. Видишь ли в чем дело. Нам сейчас никак нельзя завалить этот проект. Ты в нем — ведущий программист. Поручить мне его больше некому, после ухода Сомовой. Ты знаешь, что этой установкой интересуются французы, но это еще не вся правда.
— Не вся?
— Рассказывать об этом не надо, но… Есть вариант, что кроме этой фирмы наша тема привлекла еще три фирмы, тоже во Франции. Перспективы впечатляющие. Будут новые фонды, новые люди. Разумеется, это отразится и на статусе, и на зарплате. Понимаешь?
Он кивнул.
— Но, чтобы все это закрутилось, и установка, и программа для нее должны работать не хорошо, а просто безупречно. Для этого нужно, чтобы ты был в рабочей форме, в полной боевой готовности, офицер. Невзирая на потери. Соберись! Отложи лорда Уукрула…
— Я не… — Он покраснел.
— Да, я в курсе. Ты же не установка наша — не в вакууме работаешь. Вот что мы с тобой сделаем. Полное переключение, а потом полное погружение.
— Как это? — Торик даже вздрогнул: она что, и об этом знает?!
— Три дня ты не подходишь к компьютерам. Совсем. Это не наказание. Пе-ре-клю-че-ни-е. Надо встряхнуть мозги. У тебя хорошо с английским? Отлично. Сверчкову срочно нужно перевести одну важную статью из американского журнала. Пойдешь в патентный отдел, назовешь вот этот номер, тебе дадут журнал. Выносить его никуда нельзя. Словари у них там есть, много. Возьми пару тетрадей. Через три дня жду от тебя полный перевод статьи. Мне не показывай! У меня нет допуска. Отдашь Сверчкову лично в руки, под роспись. И сразу забудешь все, что переводил. Понятно?
Он ошалело кивнул.
— Потом со свежими силами вернешься к работе над программой. А прямо сейчас, где не дописано, поставь времянки, чтобы хоть не разваливалось на ходу. Лошадкина пока несколько тестов твоей программы проведет с эмуляторами обмена. Я сама ей скажу. Держись, ты нам очень нужен.