Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 74)

На первом этаже в пристройке к институту имелась большая столовая. Перерыв на ланч начинался в 12.30. Робин и несколько сотрудников отдела пригласили меня перекусить. После ланча в соседнем зале можно было, сидя в креслах, заказать кофе или чай и читать разложенные на столиках свежие газеты. К середине дня, когда я уже познакомился со всеми сотрудниками пятого этажа, секретарша отдела принесла мне огромную пачку писем и разных пакетов. Это была моя почта, приходившая на адрес института, наверное, с середины декабря, когда в английских, американских и прочих газетах, а также в журналах Nature и New Scientist напечатали сообщения о моем приезде в Лондон для работы в Национальном институте медицинских исследований. Название института уже могло служить адресом для почтовых отправлений. Было больше ста писем, часто с оттисками статей. Несколько бандеролей с книгами я сам отправлял в Лондон из Обнинска. Я прочитал лишь письма от друзей и знакомых и сообщения от американских издателей моей книги о Лысенко и книги Роя о Сталине. Остальную почту отложил для ответов на следующие дни. Я решил, что буду отвечать на каждое письмо хотя бы очень кратко. В коридоре недалеко от моей комнаты стоял шкаф со всеми необходимыми канцелярскими принадлежностями, бланками института, пачками чистой бумаги, большими блокнотами для записи протоколов опытов и дневниками-календарями, конвертами всех размеров с адресом института, бланками запросов на оттиски статей, папками для бумаг, шариковыми ручками разного цвета и фломастерами. Всем этим канцелярским изобилием сотрудники института обеспечивались бесплатно. В отдельной комнате библиотеки стояли ксероксы со свободным доступом. В холле института возле главного входа имелось два больших почтовых ящика. Письма с научной или служебной корреспонденцией и оттиски статей можно было опускать в один из них без марок, эти письма и пакеты обрабатывала и отправляла в тот же день канцелярия института. Личные письма, не имевшие отношения к науке, следовало опускать, уже с марками, в другой почтовый ящик. Почтовые машины приезжали в институт три раза в день.

Вернувшись в гостиницу на красном двухэтажном автобусе – десять-двенадцать остановок от института, я обнаружил, что Рита и Дима тоже плодотворно провели день. Они осмотрели две школы, расположенные сравнительно недалеко от гостиницы. Диме предстояло поступить в одну из них, чтобы продолжать учебу.

На следующий день нам надо было всей семьей ехать в британское министерство внутренних дел, в отдел, ведавший новыми резидентами. Там проверили еще раз наши визы и паспорта и выдали уже британские внутренние удостоверения личности, небольшие зеленые книжечки. Сфотографироваться для них можно было там же, воспользовавшись платными фотоавтоматами. При выдаче удостоверений, действительных на год, каждому присваивался национальный страховой номер, у меня это был WA076997C. Наличие таких номеров обеспечивало нас почти всеми привилегиями настоящих британцев: правом на бесплатное медицинское обслуживание, бесплатное образование и даже на участие в местных выборах муниципальных советов. Но, получая такие права, мы становились и британскими налогоплательщиками. Все мои заработки от издания книг, статей или чтения лекций, начиная с нового финансового года (в Британии с 5 апреля), суммировались и облагались прогрессивным налогом. Но ближайший отчет о налогооблагаемых доходах мне надо было представить лишь после 5 апреля 1974 года, когда мы, как ожидалось, уже должны были вернуться в Обнинск.

Советские приоритеты начинаются с Астаурова и Солженицына

Уезжая в Англию, мы договорились с Роем о конфиденциальных каналах связи. Он уже был хорошо знаком с американскими журналистами Х. Смитом и Р. Кайзером, которые нередко приезжали к нему домой, чтобы обсудить ту или иную новость. Без профессиональной помощи иностранным журналистам трудно было правильно комментировать то или иное событие в СССР, особенно в политике. К каждому из них были именно для этих целей прикреплены советские помощники от МИД. Иностранцы называли их «наседками», хотя нередко услуги таких помощников оказывались полезными, особенно при посещении различных учреждений.

В конце первой недели я пошел в самую большую аптеку Лондона на площади Пиккадилли, чтобы выяснить, можно ли купить гормональный препарат для лечения опухолей предстательной железы. Рецепт, который мне дал доктор, лечивший академика Б. Л. Астаурова, был международным, поэтому имел силу во всех странах Европы. Заведующий рецептурным отделом, однако, объяснил мне, что в Великобритании этот препарат не входит в список разрешенных для продажи и это не связано с какой-либо опасностью гормона, просто препарат очень дорогой, а по рецептам в Англии медикаменты отпускались бесплатно. Обеспечивать британских пациентов дорогими импортными препаратами государственное британское здравоохранение просто не могло. В таких случаях предлагались отечественные аналоги. Но в моем случае британского аналога не существовало. Чтобы получить нужный гормон, мне следовало переписать рецепт у частного британского врача и обратиться в аптеку, которая специализируется на индивидуальных заказах более дорогих европейских или американских препаратов.

В двух аптеках в китайском квартале Сохо, рядом с тем уже давно снесенным домом, в котором жил Карл Маркс, кроме торговых залов, где за наличные продавались всяческие восточные лекарства, были и кабинеты врачей, которые выписывали рецепты по справочникам многих стран. Заплатив нужную сумму, я уже через неделю получил там пакет с ампулами на курс лечения и необходимые инструкции для клиники. Еще через две недели этот пакет был у Роя, который отнес его в академическую больницу. Таким образом рак предстательной железы у нашего друга удалось на какое-то время затормозить. (Но спасти Астаурова не удалось, он умер в июне 1974 года от инфаркта в возрасте 69 лет.)

Другим срочным делом было выполнить просьбу Солженицына – то, о чем он просил во время нашей встречи в Жуковке 10 января, то есть опубликовать мой ответ на статью журналиста АПН Семена Владимирова о бракоразводных делах и финансовом положении писателя. Статья свидетельствовала о том, что первая жена Солженицына Н. Решетовская и уже взявший ее дела под контроль КГБ были настроены на затягивание бракоразводного процесса и шантаж писателя угрозой раздела его заграничных активов. Такие подробности никогда не могли бы обсуждаться на страницах главных советских газет. Но британские и американские газеты, как я уже убедился, очень охотно публиковали скандальные детали личной жизни знаменитостей, не щадя при этом ни писателей, ни политиков, в том числе и собственных лидеров.

В лондонском офисе The New York Times я нашел статью Владимирова. Она была крайне примитивной и содержала много ложной информации. Садовый участок «Борзовка», недалеко от Обнинска, он называл имением, а одноэтажный домик из досок – «прочной двухэтажной виллой на берегу живописной реки». Кроме этого, у Солженицына якобы были в собственности еще две квартиры, одна в Рязани, другая в Москве (вместо «четырех комнат» Владимиров умышленно писал о «четырех спальных», что по западным стандартам подразумевало квартиру из семи-восьми комнат). Спекуляции Владимирова о миллионных счетах Солженицына в швейцарских банках намекали на необходимость раздела всех активов между супругами. Я быстро написал ответ «В защиту Солженицына», разъяснив в нем положения советского законодательства о разводах, которые в данном случае нарушались судами под давлением КГБ. В качестве иллюстрации я приложил реальную фотографию «живописной виллы на берегу реки» – одноэтажной хижины из досок с двумя окнами и асбестовой крышей.

Моя статья, вскоре напечатанная в Нью-Йорке, а также переданная по радио, вызвала почти истерику у Решетовской. Она написала злой ответ, вызвала к себе Семена Владимирова и попросила его обеспечить публикацию своего ответа в той же газете. Однако, переделывая и переводя на английский ответ Решетовской, в АПН удалили все ее рассуждения о том, что именно она сыграла столь большую роль в развитии таланта великого писателя. Моральные элементы из статьи были выброшены, материальные добавлены. В этой статье, полемизировавшей со мной и занявшей почти страницу The New York Times от 9 марта, Решетовская предъявляла лишь финансовые претензии к мужу и объявляла его миллионером. Желая войти в историю почти как соавтор писателя, она опять была возмущена и написала заявление уже против АПН, которое якобы исказило ее ответ. Это заявление она привезла в Москву в американское агентство Associated Press и попросила распространить его по телетайпу в редакции разных газет и на радиостанции. Она утверждала, что у нее нет материальных претензий, а лишь моральные. Она также заявляла, что отныне не имеет никаких возражений против развода ради детей Светловой и Солженицына. После этого судебные разбирательства, в которые мог вмешиваться КГБ, были прекращены и развод в середине марта был оформлен простым заявлением в ЗАГС. Через несколько дней был зарегистрирован в Москве брак Солженицына и Светловой. Почти в тот же день в Лондон для встречи со мной приехал швейцарский адвокат Александра Исаевича.