Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 181)

Сам я увидел в этом рассказе Пильняка намного более крупный и рискованный замысел, чем попытку поставить под сомнение легитимность процессов Промпартии и Трудовой крестьянской партии, которые упоминались в рассказе с некоторой иронией.

«И совсем под Новый год, – в Москве тогда только что отошел процесс промдеятелей, и московские газеты назревали кондратьево-чаяновским процессом, ‹…› пришли в заштат два новеньких автомобиля…»

Действие рассказа происходило, таким образом, в декабре 1930 года. Понятием «заштат» автор обозначал российскую глубинку, небольшой городок, вокруг степь, далеко от железной дороги. Сюжет рассказа, рукопись которого обрывалась уже на 12-й странице, не был ясен ни Рою, ни Лакшину, ни тем более в русской редакции Би-би-си. Для меня было очевидно, что «Заштат» задумывался не как рассказ, а как повесть, и достаточно большая. Написанное было лишь черновиком-наброском начала. Замысел мог понять только читатель, знающий хоть немного зоотехнику и проблемы коллективизации крестьян в период 1928–1933 годов. Развернуться этому замыслу помешал арест писателя.

Главные герои повести, уже пожилой ветеринарный врач Иван Авдеевич Гроза и санитарный врач Лавр Феодосович Невельский, на собрании для обсуждения пятилетнего плана в 1928 году расходились между собой в предсказаниях того, как повлияют пятилетка и коллективизация на болезни лошадей и скота, эпизоотии, частые в этом районе. Невельский предсказывал, что они будут успешно искоренены, Гроза как ветеринар заявлял, что они останутся. Через три года в город приехал матрос-комиссар, проводивший здесь коллективизацию. Ветеринара Грозу срочно вызвали к нему на допрос:

«– Не узнаешь меня, Иван Авдеевич?! Мы вот тут стенограммы читаем, – это вот помнишь, когда мы составляли первый пятилетний план, – ты тогда говорил, что эпизоотии останутся. Они и остались. Что можешь сказать в свое оправдание?

– Здравствуйте. Узнаю. Были и остались, как я и говорил.

– Ты нам посоветуй, что можешь сказать в свое оправдание. Мы вот сегодня Невельского арестовали…»

На начале допроса ветеринара Грозы текст обрывался. 28 октября 1937 года арестовали самого Бориса Андреевича Пильняка. Не исключено, что за ним уже много лет велась достаточно плотная слежка. О его замыслах могли знать и без доносов.

Совершенно отчетливый «ветеринарный» характер сюжета, разворачивавшийся вокруг эпизоотий «по ящурам, по сибирке, туберкулезу, вагиниту, сыпу и мыту», не оставлял сомнений в том, что назревал в событиях повести и какой-то процесс против местных ветеринаров и санитаров, которых собирались обвинить во вредительстве. Аресты среди ветеринаров и зоотехников в те годы, и особенно в 1937-м, были не редкостью.

Здесь следует вспомнить, что основной проблемой коллективизации в 1930 году стало резкое сокращение поголовья лошадей, коров, свиней, овец и даже домашней птицы. Именно в этом году повсеместно наблюдались «перегибы в коллективизации», попытки обобществить жилые постройки, домашний скот и птицу. Как заявил Сталин, срочно решивший замедлить этот процесс и обвинить в «перегибах» местные власти, «кулачество вело агитацию за убой скота перед вступлением в колхозы, убеждая крестьян, что в колхозе скот “все равно отберут”». Сталин подчеркивал, что в колхозах по директивам Политбюро «не обобществляются… жилые постройки, часть молочного скота, мелкий скот, домашняя птица» («Головокружение от успехов» // Правда. 2 марта. 1930).

Тем не менее резкое сокращение поголовья всех видов сельскохозяйственных животных продолжалось и даже ускорилось именно в 1931–1933 годах. В 1928 году в СССР насчитывалось 66,8 млн голов крупного рогатого скота, в 1929 – 58,2, в 1930 – 50,6, в 1931 – 42,5, в 1932 – 38,3, в 1933 – 33,5 млн (Народное хозяйство: Статистический ежегодник. 1956. С. 128). По лошадям, свиньям и овцам сокращение поголовья оказалось еще более значительным. Забой скота в связи с коллективизацией, безусловно, происходил. На Украине и на юге РСФСР свирепствовал к тому же голод, унесший жизни нескольких миллионов крестьян. Кормить скот в голодающих областях было нечем. Борис Пильняк добавлял своим «Заштатом» к этой страшной трагедии и падеж скота от вспышек заболеваний, эпизоотий, неизбежных при «обобществлении», то есть при объединении животных, рассредоточенных раньше по частным хозяйствам и изолированных друг от друга, в общие колхозные стада и содержании их в не приспособленных для этого помещениях. Болезни отдельных животных распространялись в таких случаях на все обобществленное стадо. (Поголовье скота в СССР восстановилось до уровня 1928 года лишь в 1965 году и уже благодаря импорту кормов.)

Рукопись рассказа «Заштат», переданная Лакшину, очевидно, А. Т. Твардовским, была, видимо, частью заготовок и заметок для повести, задуманной давно. Это был смелый, даже дерзкий проект, сравнимый с «Повестью непогашенной луны». Жизнь писателя была оборвана на 44-м году.

Александр Зиновьев в эмиграции

В феврале 1979 года мне предстояла поездка во Флоренцию на семинар по современным проблемам марксизма, который организовывал Дзузеппе Боффа, один из главных теоретиков Итальянской коммунистической партии, известный также своими книгами о Сталине и Хрущеве и по истории СССР. Боффа несколько лет работал в Москве в качестве корреспондента газеты L’Unita и хорошо говорил по-русски. Меня пригласили во Флоренцию для того, чтобы я представил на семинаре доклад Роя, заказанный ему ранее. По материалам семинара предполагалось издать сборник. В 1979 году исполнялось сто лет со дня рождения Троцкого и Сталина, и эти юбилеи европейские коммунисты объединяли, но не для противопоставления их друг другу. В Западной Европе по каким-то глубоким экономическим и политическим причинам наблюдалось общее отступление левых партий со сменой их стратегии. На теоретическом уровне это проявлялось в критике отдельных течений – ленинизма, сталинизма, троцкизма, маоизма – как радикальных и связанных с узко национальной спецификой и в отступлении к более общим политическим и экономическим теоретическим концепциям классического марксизма и европейского демократического социализма.

Боффа сообщил мне в письме, что он пригласил во Флоренцию и Александра Зиновьева, недавно приехавшего в Мюнхен советского философа и марксиста, автора переведенной и на итальянский книги по изучению логики «Капитала» и логических основ в других трудах Маркса и Энгельса.

Рой познакомился и подружился с Зиновьевым в 1977 году, после его увольнения из Института философии АН СССР за публикацию в Швейцарии сатирического «социального» романа «Зияющие высоты». Эта книга стала в 1976 году сенсацией для советских эмигрантов. Автор никогда не был диссидентом и был известен лишь в узком кругу советских философов, так как работал заведующим отделом в Институте философии по проблемам логики. Он заведовал кафедрой логики в МГУ, имел степень доктора философских наук и звание профессора. Логика в произведениях Маркса была и темой его кандидатской и докторской диссертаций. Рой писал мне о проблемах Зиновьева, и довольно часто, и заказывал для него некоторые книги. Он относил Зиновьева к категории «диссидентов от обиды»:

«Им лично нанесли обиду, и они решили “отомстить”. Зиновьев стал диссидентом лишь после того, как его не избрали в члены-корреспонденты АН СССР и не пустили на конгресс по математической логике в Хельсинки. А он ведь действительный член Академии наук Финляндии…»

В письме от 4 августа 1978-го Рой сообщал:

«Зиновьев уже в Мюнхене, не лучшее место для бывшего советского офицера, да и немецкого он не знает. Он тебе напишет или позвонит. Я с ним много беседовал в последние месяцы. Хорошо, если он удержится в позиции независимого ученого. Но в Мюнхене появятся иные влияния и воздействия… Приглашение у него было не на постоянную работу, а для чтения лекций… В интеллектуальном отношении А. Зиновьев стоит несравнимо выше Ю. Орлова или В. Турчина. В его “Высотах” есть страниц 200 “балласта” совсем пустого материала, малопонятного даже здесь. Еще страниц 150 довольно злого и несправедливого зубоскальства. Но есть и страниц 300 превосходной сатиры. Это скорее черновик, чем готовая вещь. Но она будет существовать в сокращенных изложениях…»

Сам я «Зияющие высоты» тогда еще не прочитал. Книга была слишком толстая, больше шестисот страниц. Рецензий никто мне не заказывал, да я их и не встречал. В 1976 году я прочитал лишь две-три вводные страницы и перелистал остальные. Мне не слишком понравилась лексика, местами непристойная. Слог не был литературным. По стилю это не сатира, а скорее карикатура, не роман, а публицистика. Действие происходило в городе Ибанск:

«Ибанск есть никем не населенный населенный пункт, которого нет в действительности… Речку Ибанючку вдоль и поперек перегородили… и она стала гордостью ибанчан…»

Но в книге было немало интересных мыслей и пародий на людей, которых я знал: Солженицына, Галича, Евтушенко, Сахарова, Синявского, Неизвестного, Шафаревича, Любимова и других. Как герои книги они скрывались под псевдонимами: Правдец, Певец, Распашонка, Ученый, Двурушник, Мазила, Шизофреник, Режиссер и т. п. Некоторые псевдонимы – Мыслитель, Неврастеник, Паникер, Член, Клеветник, Болтун, Литератор и ряд других – я не смог с определенностью разгадать. Судя по контексту, они подразумевали писателей, поэтов и социологов, известных в СССР. Я отложил чтение всей книги до будущих времен. В конце 1978 года появилась и новая книга Зиновьева в том же стиле – «Светлое будущее».