Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 157)

Брукхейвенская лаборатория, входившая в то время в состав группы лабораторий Комиссии по атомной энергии, была большим и многопрофильным исследовательским центром. У меня, однако, не было времени на осмотр ее подразделений. Мой доклад «Экологические последствия Уральской ядерной катастрофы в 1957 году» («The Ecological Consequences of the Ural Nuclear Disaster in 1957») был назначен на 16 часов в сравнительно небольшой аудитории отдела биологии. В отличие от университетов, доклады в таких лабораториях проходят в закрытом режиме и сведения о них не попадают в прессу. Сотрудники отдела слушали с интересом, задавали вопросы, но не подвергли материал активному обсуждению. Они просто не были достаточно знакомы с проблемой хранения радиоактивных отходов и с радиоэкологией. План семинаров лаборатории лишь на 24–28 октября включал около пятнадцати докладов, и мое сообщение среди них ничем особенно не выделялось. После этого семинара я сразу же уехал вечерним поездом в Принстонский университет, где мои материалы могли подвергнуться более критическому анализу в Центре по изучению окружающей среды (Center for Environmental Studies).

В Принстоне таксист привез меня в резиденцию для гостей «Palmer House», и весь оставшийся вечер я изучал два обширных документа-отчета – «Wash 1520» и «Wash 1521», которые через Р. Сетлоу были переданы мне из Федерации американских ученых (FAS) ее директором Джереми Стоуном. Я познакомился с Джереми в Вашингтоне в 1974 году, и на этот раз мы снова планировали встретиться в столице после Принстона.

Отчеты, первый из них – о захоронении зараженных грунтов, второй – об испарителе радиоактивных отходов (Radioactive Waste Evaporator), представляли собой обзор связанных с этим проблем в Хэнфорде (штат Вашингтон), где в США с 1943 года занимались выделением плутония для военных целей. Это был американский аналог Челябинска-40. Отчеты помогли мне выдвинуть предположение о возможных причинах Уральской катастрофы. Технология хранения жидких отходов после выделения плутония не была мне ранее известна. Американские и британские физики-атомщики отнеслись с недоверием к моим первым сообщениям главным образом потому, что были уверены, что в Советском Союзе хранение жидких высокоактивных отходов от производства плутония осуществлялось таким же способом, как и в США, что делало невозможным детонацию и взрыв емкостей. В том, что советский атомный проект почти во всем копировал американский, сомнений в то время у американских ученых уже не оставалось. В США, как это подробно документировалось в отчетах, концентрированные жидкие отходы после выделения плутония сливались в очень большие, но открытые контейнеры с двойными стенками из нержавеющей стали. При этом отходы периодически разбавляли водой, чтобы компенсировать выпаривание горячего раствора. Разбавлением также предотвращалось кипение, вызываемое теплом радиоактивного распада. Такие разбавления избавляли от необходимости наружного охлаждения контейнеров циркуляцией воды. Радиолитический гремучий газ, неизбежно образующийся в этих растворах, просто вентилировался благодаря отсутствию крышек. Через два-три года такого хранения коротко– и среднеживущие изотопы распадались и исчезали. Температура растворов поэтому снижалась. Остающиеся в растворе радиоактивные стронций и цезий частично разводились и сбрасывались в полноводную реку Колумбия, впадавшую в океан, а частично захоранивались в глубокие траншеи на специально осушенном участке земли. (Загрязнение грунтовых вод на большой площади стало главной проблемой, обсуждавшейся в отчете «Wash-1520».) Ханфордская резервация занимала обширную территорию, и зона хранения радиоактивных отходов составляла около 200 кв. км на высоком берегу реки. Непосредственно на территории этого атомного центра его сотрудники, как я понял после вчерашнего визита в Брукхейвен, не проживали. Их дома находились в окрестных поселках за много миль от центра, и на работу они, естественно, приезжали на своих автомобилях. Челябинск-40 занимал несколько меньшую площадь между тремя озерами, но все его сотрудники с семьями (в 1957 году около 30 тысяч человек) жили там же на огражденной и строго охраняемой территории в 6–7 км от радиохимического завода «Маяк». Его большая труба, как и трубы реакторов, через которые удалялись радиоактивные инертные газы и радиоактивный йод, были им хорошо видны. Жилые кварталы строились недалеко от промышленной зоны и вместе с нею оказывались за несколькими рядами ограждений из колючей проволоки. В этих условиях нужен был другой, более компактный способ хранения концентрированных отходов, тем более что вытекавшая с огражденной территории река Теча была мелководной и не впадала в океан. На ее берегах, сразу за закрытой зоной, располагались деревни местных жителей, а в долине реки паслись коровы.

Моя гипотеза пока была такова: вместо того чтобы разводить горячий радиоактивный концентрат в больших стальных контейнерах, решили предохранять его от кипения и выпаривания активным внешним охлаждением с помощью циркулирующей воды.

Однако на семинаре в Принстоне, состоявшемся тоже в рабочее время в сравнительно небольшой аудитории, главное внимание было уделено не причинам, а экологическим последствиям аварии. В объявлении о докладе, копию которого я получил лишь в резиденции для приезжих, Уральская катастрофа была названа «инцидентом», имевшим последствия для среды.

Вашингтон

В Вашингтоне я должен был встретиться с моим давним другом Дэвидом Журавским и с Абрахамом Брумбергом, одним из руководителей отдела по СССР и Восточной Европе госдепартамента США. Д. Журавский, профессор истории в Эванстоне, с которым я встречался в каждую из трех моих поездок в США, в настоящее время находился в годичной творческой командировке в знаменитом международном Вильсоновском центре в Вашингтоне (Woodrow Wilson International Center for Schoolars). Этот центр предоставлял преподавателям университетов щедрые гранты, служебные квартиры, рабочие кабинеты и секретарей-помощников для написания важных научных трудов. К их услугам была самая знаменитая и наиболее полная в мире Библиотека конгресса США, а также хороший ресторан. Ученые могли приезжать сюда с семьями. В состав центра входил отдельный Институт перспективных российских исследований (Kennan Institute for Advanced Russian Studies). Журавский продолжал здесь готовить свою третью монографию по истории российской и советской науки. На этот раз, после книги о Т. Д. Лысенко, вышедшей в 1970 году, он собирал материалы по истории российской и советской психологии и научной деятельности главных ее представителей И. М. Сеченова и И. П. Павлова. (Этот фундаментальный труд Журавского – «Russian Psychology. A Critical History» – вышел в США и в Великобритании лишь через много лет.)

Журавский пригласил меня участвовать в семинаре в Институте Кеннана на общую тему «Влияние политики на науку в СССР», который был намечен на 1 ноября. Для меня, благодаря Абрахаму Брумбергу, был забронирован номер в гостинице «Quality Inn», расположенной на Капитолийском холме с отличным видом на здание Капитолия. Столица США мало приспособлена для пешеходов, и это создавало для меня проблемы во время прошлых приездов. Теперь я мог изучить главные достопримечательности города, расположенные на сравнительно небольшом пространстве между двумя авеню – Независимости и Конституции. Поблизости от моей гостиницы находились уже знакомые мне старое и новое здания сената, знаменитый Капитолий и монументальные корпуса Верховного суда и Библиотеки конгресса. В течение трех дней я посетил Национальную галерею, Национальный музей естественной истории и Музей истории и технологии, а также осмотрел вместе с Журавским Библиотеку конгресса. В субботу 29 октября А. Брумберг, занимавший также пост главного редактора журнала Problems of Communism и директора Американского информационного агентства (USIA), в которое входила и радиостанция «Свобода», пригласил нас с Журавским на обед. Во время обеда, затянувшегося до позднего вечера, мы обсуждали политические проблемы, пытаясь оценить перспективы новой американской политики в отношении СССР.

Главные проблемы в реализации доктрины «защиты прав», ставшей приоритетной для руководства США, существовали прежде всего в самой американской администрации. Сайрус Вэнс, новый государственный секретарь, занимавший до этого пост заместителя секретаря по обороне, не хотел усиления конфронтации с СССР и считал важнейшей задачей заключение соглашения о сокращении стратегических вооружений (ОСВ-2). Он был прагматиком. У Вэнса возник конфликт со Збигневом Бжезинским, идеологом и автором разных грандиозных схем. Текущая программа Бжезинского предусматривала усиление конфронтации между СССР и Китаем. Именно поэтому срочная публикация «Письма Сахарова Картеру» показывала, в каком конкретно направлении будет вестись борьба за права человека и что Китай может по этому поводу не беспокоиться. В отношении Китайской Народной Республики США сделали ряд дружественных шагов, главным из которых стал отказ от дипломатического признания Тайваня как Республики Китай.