Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 122)
(Следующий, 11-й Международный геронтологический конгресс планировался в 1978 году в Токио. Туда из 1840 участников лишь четверо прибыли из СССР. На 12-й в Гамбурге смогли приехать только семь советских ученых. На самом большом, 13-м конгрессе в Нью-Йорке в 1985 году среди 3100 зарегистрированных участников присутствовало лишь два человека из СССР, меньше, чем из Таиланда или Португалии, где не было геронтологических обществ. Я в последний раз участвовал в работе 14-го конгресса в 1989 году в Акапулько в Мексике. Из Советского Союза туда никто не смог приехать.)
Борис Цукерман и Михаил Агурский
С Борисом Исааковичем Цукерманом, физико-химиком, жившим в Москве, я был в дружбе с 1967 года, познакомившись в связи с нашей общей кампанией против нарушения советскими властями Всемирной почтовой конвенции. Я рассказывал о действиях Цукермана в книге «Тайна переписки охраняется законом», изданной в Лондоне и Нью-Йорке в 1972 году. Если я изучал в основном причины пропаж обычных и заказных писем и бандеролей в результате перлюстрации – незаконного вскрытия международных и внутренних почтовых отправлений, осуществлявшегося секретной почтовой службой КГБ («черным кабинетом»), то Борис Цукерман, убедившись, что его заказные международные письма пропали, составлял обоснованные требования о выплате положенной в таких случаях компенсации. Я тоже составлял и отправлял на Международный почтамт такие требования, но дальше этого не шел. Цукерман, как участник правозащитного движения (группа законников), начал предъявлять судебные иски к Международному почтамту, требуя компенсации. При этом он составлял эти иски столь убедительно с юридической точки зрения, что их приходилось рассматривать на судебных заседаниях с вызовом ответственных работников Международного почтамта. Решения народного суда, однако, всегда были: «в иске отказать».
Цукерман, однако, не сдавался. Поскольку Всемирная почтовая конвенция предусматривала равные права на компенсацию для отправителя и получателя, он передавал право на иск пострадавшим получателям в Англии и в США, которых знал. Там решения почтовых служб, не доходя до судов, были всегда в пользу пострадавших от советского «черного кабинета» и им выплачивались приличные суммы компенсаций, половину которых должна была платить советская почта. Эта проходившая незаметно борьба сыграла историческую роль, изменив со временем всю систему пересылки международной заказной и застрахованной корреспонденции. КГБ утратил возможность безнаказанно и бесследно конфисковывать заказные письма. Перлюстрация, конечно, сохранялась, но необъяснимые пропажи заказных писем почти исчезли. Для объяснения причин конфискации нужно было составлять акт с характеристикой недозволенных вложений.
Борису Цукерману «черный кабинет» не простил своего поражения. Вскоре его вызвали в военкомат как офицера запаса и направили на медицинское обследование. Ему грозила психиатрическая экспертиза на синдром кверулянтная паранойя, или патологическое сутяжничество. Не дожидаясь завершения обследования, семья Цукермана подала заявление на эмиграцию в Израиль. Они жили в Иерусалиме с начала 1972 года. Я писал ему из Лондона, но на письма всегда отвечала его жена, сам Борис почему-то молчал.
Я планировал повидать Цукерманов 21 июня, за день до открытия конгресса. Но Шура сказала по телефону, что суббота у них занята другими делами. Договорились на вечер 20 июня. Дом, где они жили, находился за чертой города на территории бывшей Иордании. В прошлом нерелигиозный, Борис стал ортодоксальным иудеем, прошел необходимые обряды, регулярно посещал синагогу и соблюдал все правила. Его жена Шура была русской и православной христианкой, посещавшей службы в церкви. Борис теперь не мог есть блюда, которые она готовила. Кошерную еду для него готовила дочь Аня, учившаяся в еврейской школе при синагоге. Вся посуда на кухне была отдельной для каждого члена семьи и типа диеты. Сын оставался неверующим и собирался поступать в университет во Франции. Советские проблемы теперь Бориса совершенно не интересовали.
Кибуц, в котором жила семья Мэлика Агурского (его жену Веру я не знал), находился за городом, и к нему нужно было добираться на такси. А по субботам работали только таксисты-арабы, для них это был обычный рабочий день.
Агурский был другом Роя и Турчина. Я знал его плохо и в прошлом встречался с ним лишь несколько раз. Один раз, в 1971 году, он приезжал в Обнинск. Агурский имел техническое образование, был инженером и несколько лет работал в Институте металлорежущих станков. Аспирантуру закончил в Институте автоматики и телемеханики АН СССР. Опубликовал несколько работ в области кибернетики.
С середины 1960-х годов Агурский под влиянием проповедника Александра Меня стал серьезно интересоваться христианской религией. У него появилось много друзей среди православных священников, и в результате он официально принял православное христианство и прошел необходимые для этого обряды. В то же время в ряде своих уже самиздатных работ Агурский пытался как-то объединить христианство с иудаизмом, объясняя, что у этих религий общие корни.
Эта сторона деятельности Агурского меня не интересовала. Но Мэлик Самуилович был интересным и оригинальным мыслителем и в области истории и социальных проблем. Он умел излагать свои мысли ярко и парадоксально, вызывая этим дискуссии.
Неожиданно для меня и Роя, более близко знавшего Агурского, он в 1971 году уволился с работы и подал заявление на эмиграцию в Израиль. Поскольку его институт имел какое-то отношение к секретным исследованиям, Мэлику Самуиловичу нужно было пройти так называемый период охлаждения в течение трех или более лет. Освобожденный от работы, он занялся активной правозащитной деятельностью, сблизился с Сахаровым, а впоследствии и с Солженицыным. (Для статей Мэлик изменил свое имя на Михаила. Его имя по паспорту складывалось из заглавных букв имен Маркс, Энгельс, Ленин и Коминтерн. Отец Мэлика был известным революционером и партийным деятелем.)
Моя встреча с Агурским в Израиле состоялась по просьбе, изложенной в письме Роя от 20 марта:
Так что теперь мне нужно было выполнить просьбу Роя и оплатить его покупку.
Агурский принял меня очень тепло. Он приехал в Израиль с женой и дочерью, студенткой биофака МГУ. Что-то им в Израиле уже сильно не нравилось. Дочь хотела переехать в США или в Англию, чтобы продолжить образование. Агурский понял, что его православное христианство станет главной трудностью для жизни и работы в Израиле.
Уже 20 июня я обнаружил недалеко от моей гостиницы хороший грузинский ресторан «Кавказ». Владелец, грузин по внешности, ответив на мое «Гамарджоба, генацвале!», принял меня очень радушно. На моем пиджаке уже был приколот бейджик с эмблемой Геронтологического конгресса, который стал событием для Иерусалима. В последующие дни я приглашал сюда американских и британских друзей. Они часто говорили, что никогда не ели столь вкусных блюд. С 1968 года грузинские евреи, потомки еврейских переселенцев, которые начали перебираться в Грузию из завоеванного Иерусалима почти 2500 лет назад, стали возвращаться на свою историческую родину. В течение многих веков жизни в Грузии они ассимилировались, приняли грузинские имена и стали говорить на грузинском. Они сохраняли религию, но не диету. Наиболее популярными у американцев и британцев были суп харчо, чахохбили, сациви, аджапсандали, хачапури и закуски из баклажан. Грузинские вина в Израиль доставляли из Грузии.
Глава 30
Журнал Роя Медведева «Двадцатый век»
В начале 1975 года Рой сообщил мне в конфиденциальном письме, что решил готовить в Москве самиздатный ежеквартальный журнал под условным названием «Двадцатый век». Из его объяснений можно было понять, что появление в Германии журнала «Континент» под редакцией Владимира Максимова, альманаха «Из-под глыб» под редакцией Солженицына и подготовка к выходу в Израиле ежемесячного русского журнала «Время и мы» под редакцией Виктора Перельмана, в недавнем прошлом известного журналиста «Литературной газеты», создавало определенный форум для религиозных и антисоциалистических течений в среде оппозиционной интеллигенции, основные представители которой уже эмигрировали в западные страны или в Израиль. В то же время в Советском Союзе появилась социалистическая или социал-демократическая интеллектуальная оппозиция однопартийной коммунистической системе, настроенная на реформы, а не на эмиграцию. В состав этой, никак еще не оформленной, оппозиции вошли писатели, журналисты, историки, научные работники, которые считали возможной постепенную демократизацию и либерализацию советской системы. Только реформы, по их мнению, могли снизить уровень конфронтации в холодной войне и гонки вооружений, который стал слишком тяжелым грузом для развития экономики во всем мире. Эти идеи левого крыла оппозиции, выразителями которой можно было бы считать «Новый мир» до 1970 года и Театр на Таганке Юрия Любимова, требовали нового политического анализа и теоретической разработки.