Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 117)
Первые вопросы были обычными: как работа, как мы живем, есть ли проблемы и т. д. Меня предупредили, что беседа носит конфиденциальный характер и что я не должен никому о ней рассказывать. Моего устного согласия было достаточно. (Здесь я пишу об этом в первый раз, в Англии такие секреты ограничены сроком в тридцать лет, который давно прошел.) Весь разговор, очевидно, записывался на скрытый диктофон. Многое из этой беседы я уже забыл, наша встреча продолжалась семь часов с короткими перерывами на ланч и чай. Первые минут двадцать я отвечал на вопросы биографического характера.
Неожиданно второй из собеседников спросил: «Знакомы ли вы с Джералдом Бруком?» Я ответил положительно, пояснив, что встретился с ним больше года назад на вечернем приеме, на который пригласили около двадцати человек, так или иначе связанных с проблемами СССР. Брук хорошо говорил по-русски. Это была наша единственная встреча.
Интерес к встрече с Бруком был мне понятен, так как я знал его историю, она освещалась в советской прессе в 1965 или в 1966 году. Джералд Брук (Gerald Brooke), школьный учитель русского языка, приехал в Москву с женой как турист. Однако один из членов НТС, живший в Великобритании, уговорил супругов взять с собой издания «Посева» на русском и какие-то листовки и брошюры, которые были спрятаны в их багаже и в одежде. Кроме этого, Брук по наивности согласился взять и спрятать в одежде какие-то пленки и письма, некоторые в зашифрованном виде, содержания которых он и сам не знал. Супругам сказали, что в гостинице к ним придет надежный человек и заберет все это. Такой человек действительно пришел. Но во время передачи в номер ворвались сотрудники КГБ и арестовали всех троих. Жену Брука вскоре отпустили. Судьба человека, пришедшего за литературой, осталась неизвестной. Никто его не знал. Он выступал впоследствии на суде как свидетель обвинения под именем Константинов, но его имя могло быть в этом случае фальшивым. Брука судили и приговорили к пяти годам тюрьмы за шпионаж. К концу этого срока прибавили еще пять лет – «по новым обстоятельствам». В советской печати появилось тогда несколько статей о «поимке шпиона» и о «подрывной и шпионской активности НТС». В 1969 году британское правительство, пожалев учителя, обменяло Брука на двух действительно крупных советских шпионов Морриса и Лону Коэнов (они же Питер и Елена Крогеры), сидевших в британской тюрьме уже девять лет из полученных двадцати.
После возвращения в Москву супругам Крогерам присвоили звания Героев Советского Союза. Эта история вызвала множество комментариев в британской прессе. Многие считали, что вся операция была задумана и проведена КГБ в сотрудничестве с НТС именно для освобождения Крогеров.
Как оказался Брук на том приеме, я не знал. Было, однако, очевидно, что о моей встрече с ним кто-то сообщил в MI5. За мной в 1973 году уже наблюдали. Я, впрочем, тогда догадывался об этом и о личности осведомителя, основываясь на характере вопросов, которые задавал мне новый «друг».
Несколько вопросов сотрудников МI5 в комнате 055 было связано с моим выступлением в сенатской комиссии Фулбрайта. Мои собеседники были уверены в том, что это произошло по моей собственной инициативе и было каким-то образом связано с обсуждением Нобелевской премии мира. По характеру вопросов можно было понять, что их сведения получены от нью-йоркской группы «Хроника Пресс» и попали в MI5 как донос или рекомендация «обратить внимание». Информация о моем выступлении в сенате, которой располагали мои собеседники, была крайне неточной. Я объяснил все обстоятельства и предложил прислать копию текста.
Беседа (или допрос) велась по традиционной схеме. Среди множества банальных, нередко дружеских вопросов появлялся неожиданно специфический, который мог, как ожидалось, вызвать некоторое замешательство. Таким, по замыслу собеседников, был вопрос: «Каким образом вам стало известно о финансовых средствах профессора Сахарова на Западе?» Я сразу ответил, что Сахаров и его жена Боннэр перед моим отъездом в Лондон пригласили меня к себе домой и попросили выяснить наличие у Сахарова гонораров за изданные в Европе и в США работы. Им нужны были деньги для отправки детей Боннэр в американский частный университет. Я сделал все возможное, но суммы гонораров, которые издатели были готовы выплатить, не оправдывали надежд Боннэр. Могу показать при случае копии конфиденциальной переписки, в частности, с Гаррисоном Солсбери, редактором
Моя беседа в министерстве обороны затягивалась и приобретала странный характер. Я решил взять инициативу в свои руки. «Мы взрослые люди, – объяснил я Бакстону. – Я полагал, что буду беседовать о проблемах, которые имеют какое-то отношение к безопасности Соединенного Королевства. А мы беседуем о личных отношениях между советскими диссидентами. Почему вас это так интересует? У вас нет опыта и знаний, чтобы понять и сделать выводы. Насколько я могу судить, многие темы для разговора, кроме Джералда Брука, пришли из США, а тема моего выступления в сенате, очевидно, от Авраама Шифрина, представителя НТС, который там был и, наверное, написал какой-то отчет о моих поездках в США. Почему британские спецслужбы могут заботить мои споры с Сахаровым или Нобелевская премия?..»
На прощание Бакстон дал мне номер телефона, по которому просил звонить, если возникнут какие-либо проблемы или вопросы. Я им не воспользовался.
(Однако через два года он пригласил меня снова в ту же комнату. На этот раз беседа продолжалась не семь часов, а два дня. Причиной беспокойства стали две моих статьи – о ядерной Кыштымской аварии на Урале, взрыве в 1957 году хранилища отходов от выделения плутония для атомных бомб. Британские и американские атомщики обвинили меня тогда в «научной фантазии» и «запугивании» людей с целью задержать развитие атомной энергетики в Великобритании и в США.)
Дома я записал некоторые подробности беседы и много дней обдумывал ее содержание. Интересным было то, что мои и Роя конфликты и споры с Солженицыным собеседников из британской контрразведки не интересовали. На него в идеологической борьбе между Востоком и Западом уже не возлагалось, по-видимому, никаких надежд. К западным демократиям Солженицын относился не менее критично, чем к коммунизму. В США были явно озабочены лишь судьбой одной правозащитной группы, которая считала американскую демократию образцом справедливого общества и создала – на американские гранты – свою издательскую базу в Нью-Йорке. Судьбу этой группы администрация США, наверное, уже включила в сферу своих национальных интересов. Это был вполне прагматичный шаг. Альтруизма в политике не могло существовать. Я не был готов работать в интересах США. Но Великобритания стала теперь и моей собственной страной, и ее судьба была для меня небезразлична.
Глава 29
Снова геронтология
Моя официальная тема исследований, теперь уже как штатного научного сотрудника отдела генетики, была сформулирована так: «Возрастные изменения и тканевая специфичность белков клеточного ядра».
Со мной с конца 1973 года оставалась работать лаборантка Лиля Гуща, австралийская девушка русского происхождения. Ее отец, до начала войны школьный учитель в Белоруссии, попал в оккупацию и в 1944 году был увезен в Германию. Он подлежал репатриации, но уже знал, что школьных учителей, работавших на оккупированной территории, по прибытии в СССР обвиняли в измене родине. Это и стало причиной его отъезда в Австралию.
Рита тоже оставалась в моей группе, но на добровольных началах, без зарплаты, хотя б
Комплекс препаративных процедур по выделению клеточных ядер и хроматиновых белков из небольших количеств тканей, с последующим их разделением электрофорезом или хроматографией и с измерениями радиоактивности образцов, продолжается несколько дней, требует большого внимания, знания многих приборов и химических соединений, умения работать с гомогенизаторами, суперцентрифугами, микроскопом и спектрофотометром. Необходимая для этого квалификация приобретается в течение пяти-шести лет и далеко не каждым. Биохимия – тоже искусство. За колониями наших лабораторных мышей и крыс следили в виварии, где нам выделили отдельное помещение, оборудованное по правилам работы с радиоактивностью.