Жорес Медведев – Опасная профессия (страница 113)

Среди писем, пришедших в институт, я нашел и конверт от Копелева с маркой ФРГ. Письмо, датированное 19 октября, было отправлено из Франкфурта-на-Майне 25 октября и пришло в Лондон 27 октября.

У Льва Зиновьевича Копелева была давняя дружба с Генрихом Бёллем, который в 1972 году удостоился Нобелевской премии по литературе. Копелев, ветеран войны и реабилитированный узник лагерей, был литературоведом-германистом, автором книг о Генрихе Гейне, Генрихе Манне, Бертольте Брехте и о других немецких классиках. Однако осенью 1968 года его исключили из КПСС и Союза писателей за открытую критику вторжения советской армии в Чехословакию. Теперь его работы никто не публиковал. К 1973 году Копелев со своей женой Раисой Орловой, тоже литератором, сильно нуждались, и немецкие друзья регулярно присылали им посылки, приходившие в посольство ФРГ в Москве. Атташе посольства по культуре присылал Копелеву формальные приглашения, которые позволяли ему посещать посольство без всяких проблем. Тот же атташе отправлял письма Копелева друзьям в Германию дипломатической почтой. По этому каналу Копелев обеспечивал и конфиденциальную переписку Солженицына с его адвокатом и немецкими издателями.

Я познакомился с Копелевым в 1962 году, в связи с хождением моей рукописи «Биологическая наука и культ личности». В том же году и по той же причине я познакомился и с Лидией Корнеевной Чуковской. Рой знал Копелева с 1964 года и регулярно с ним встречался. Лев Зиновьевич, в отличие от Чуковской, был очень общительным человеком. Копелева и Чуковскую объединяла в основном дружба с Солженицыным. Активной правозащитной деятельностью, за пределами литературных кругов, они не занимались. С Сахаровым Чуковская и Копелев познакомились лишь осенью 1973 года, когда против академика началась газетная кампания. После моего отъезда в Лондон у нас продолжалась переписка, письма от Копелева приходили из ФРГ, а от Чуковской – обычной почтой, но как заказные.

Письмо от моих друзей на шести страницах оказалось необычным во многих отношениях. Вместо прежнего «Дорогой» они писали «Многоуважаемый». Письмо было ответом на то, что, как пишут его авторы, они прочитали в тексте моей речи перед сенатом США 8 октября. Однако из письма было видно, что подлинного текста моего выступления в одном из комитетов сената они не видели и действительно полагали, что я выступал с речью перед всеми сенаторами. Оскорбившие меня фразы: Медведев оказался «пособником гонителей Сахарова» и «разрушает надежды нашей интеллигенции», «Сегодня Вы помогаете не жертвам, а палачам» – в письме присутствовали. Были и высокопарные фразы о Сахарове: «один из величайших людей, когда-либо рожденных Россией», «в политическом споре с Сахаровым нельзя забывать о нравственном величии оппонента» – совершенно ненужные в частном письме, тем более что я знал Сахарова намного дольше и вел с ним переписку до осени 1973 года.

«Мы написали это письмо непосредственно Вам и только Вам – и покажем его лишь немногим из своих близких друзей… Нам было бы больно, если бы Ваши новые выступления вынудили и нас выступить против Жореса Медведева открыто». Последняя фраза была совершенно неприемлемой угрозой и делала продолжение дружеских отношений невозможным. Это тем более относилось и к их рекомендации: «Ваш разум и Ваша совесть помогут Вам с достоинством исправить ошибки, совершенные Вами в запальчивости или из-за отсутствия сведений».

Для частного письма такая декларативность была излишней.

Письмо, судя по стилю, было написано Чуковской, но не без внешнего влияния, и отпечатано на ее пишущей машинке. Лев Копелев его подписал и отправил. Я ответил обычной почтой, в умеренно резкой форме, отметив, что их якобы конфиденциальное письмо уже передавалось, и на английском и на русском, западными радиостанциями 7 ноября. Изложение «Открытого письма», «переданного в Москве западным корреспондентам», было опубликовано 7 ноября и в газетах, в частности в лондонской The Guardian под заголовком «Nobel award Discouraged by Medvedev» («Нобелевскую премию не поддерживает Медведев»). Каким образом частное письмо стало «открытым», я выяснить не смог. Я подчеркиваю, что реального текста моего выступления в комитете Фулбрайта они явно не читали. О Сахарове я нигде, ни в Осло, ни в Вашингтоне, не говорил и проблемы Нобелевской премии не обсуждал. Но это не значит, что я одобряю сахаровское «Письмо конгрессу» и другие его заявления по поводу разрядки и поправки Джексона.

В накопившейся в институте почте было и конфиденциальное письмо от Роя, датированное 25 октября и с австрийской маркой. Это указывало на то, что Рою помог его отправить дипломатической почтой Питер Оснос (Peter Osnos), московский корреспондент газеты Washington Post, сменивший в середине 1974 года Роберта Кайзера. Рой отвечал на мою открытку из Вашингтона, отправленную 9 октября:

«Л. З. и Л. К. послали тебе частное письмо по поводу доклада в Конгрессе. Мне они дали прочесть это письмо, я считаю, что оно неприемлемо ни по форме, ни по содержанию. Это истерическое дамское письмо вполне в духе жены Сахарова, из разговоров с которой и почерпнуты, вероятно, его основные идеи. Я сказал все это Л. З. (Л. К. я вообще не знаю и никогда не встречал). От Л. З. я не ожидал подобных писем».

Я написал Рою письмо и приложил к нему копию моего ответа Чуковской и Копелеву. Открытый конверт, подписанный «Для Роя», я обычно вкладывал в письмо, адресованное Питеру Осносу, но не в Москву, а в Хельсинки. Конверт (или в других случаях бандероль) надписывались так: «Peter Osnos, The Washington Post, Post Box M. American Embassy, Helsinki, Finland». Обратным адресом ставился лондонский офис той же газеты. Для бандеролей Роберт Кайзер, часто бывавший в Лондоне, оставил мне пачку фирменных адресных наклеек своей газеты. Это облегчало прохождение писем и бандеролей через американскую посольскую цензуру. Из Хельсинки в Москву почти каждый день отправлялся запломбированный железнодорожный вагон с почтой и посылками, нередко продовольственными, от родных и друзей сотрудников посольства США в Москве. Из Вены дипломатическая почта отправлялась в Москву самолетом в сопровождении дипкурьера. Разгрузка американского вагона в Москве производилась советскими рабочими, и кое-что поэтому могло пропадать.

Рой ответил мне в письме от 29 ноября, что Копелева увидеть не смог, так как он лежал в больнице с воспалением легких. Далее Рой писал:

«Его жена Раиса Орлова объяснила мне по телефону, что сообщение об открытом письме пошло в эфир от агентства Франс Пресс, причем это агентство получило в Москве текст на одной странице (вместо шести) без начала и конца и без всяких оговорок. Это было чье-то изложение, составленное по памяти после прочтения. Я почему-то думаю, что это сделала жена А. Д. (Андрея Дмитриевича. – Ж. М.) – у нее связь со всеми корреспондентами…»

Ответ от Лидии Корнеевны, датированный 5 декабря, пришел заказным письмом. Это был целый памфлет на семи страницах с множеством высокопарных фраз и с уверениями в том, что с текстом подготовленного Медведеву письма они «ни разу не разлучались. Если выносили из дому, то давали читать при себе и сами уносили обратно. Ни один экземпляр никем не был скопирован». «Я лично, – писала Чуковская, – показала свой четырем людям, включая А. Д. и его жену…

Что же случилось?.. Случилось несчастье. Мы и Вы – преданы, проданы, обмануты и вываляны в грязи…

Подслушавшие аппараты? Они умеют подслушивать, но не умеют вставлять того, о чем не говорилось. Стало быть – люди… Возле». Это «возле» означало, что Лидия Корнеевна имела в виду кого-то из своих знакомых.

Объяснительное письмо от Копелева, датированное 10 декабря, пришло из ФРГ. Он сообщал, что распространителем «фальшивки» «был некто Владимир Вишневский, французский гражданин русского происхождения, сотрудник Франс Пресс…» «Текст фальшивки, – пишет Копелев, – мы тоже прочли и убедились, что в нем присутствуют лишь несколько отрывков фраз из подлинного письма: остальное – нарочито грубый искажающий пересказ».

Копелев предположил, что вся эта история является провокацией КГБ, который подслушал их разговоры при подготовке «Письма Медведеву».

Я не стал отвечать ни Чуковской, ни Копелеву. Моя переписка с ними полностью прекратилась. Оправдываясь, они вводили меня в заблуждение. Агентство Франс Пресс и его бывший корреспондент Вишневский не имели к передаче в эфир и в прессу текста Чуковской и Копелева никакого отношения. Весь этот материал распространялся вечером 6 ноября на английском языке американским агентством Юнайтед Пресс Интернэшнл (UPI), самым крупным в мире агентством новостей, штаб-квартира которого находилась в Вашингтоне. В Лондоне репортаж в The Guardian, лейбористской газете, подготовил Джонатан Стил (Jonathan Steel), с которым я уже был знаком. В Англии подобного рода материалы проверяются на достоверность, чтобы избежать возможного суда за клевету.

Я позвонил Джонатану, прежде чем отправить ответы Копелеву и Чуковской. Он мне объяснил, что получил текст из лондонского отделения UPI 6 ноября и его заверили, что у них есть русский оригинал, полученный 6 ноября их московским корреспондентом от надежного источника. Имена источников агентствами новостей никогда не раскрываются. В репортаже The Guardian также сообщалось: «Меньше года назад Чуковская, автор преимущественно книг для детей, назначила д-ра Медведева своим агентом на Западе и просила, чтобы все ее гонорары поступали к нему». Эти сведения могли исходить только от Чуковской. Три цитаты из письма Чуковской и Копелева, которые Дж. Стил приводил в своей статье, полностью соответствовали оригиналу. Это относилось и к последней фразе-рекомендации, которую я процитировал выше.