Жора Падонков – МУТАБОРСК. Коммунити (страница 2)
– Блин… как-то не очень звучит, – промямлил Клим, его взгляд метнулся к тёмному провалу лестничной клетки, словно ища путь к отступлению.
– Решай сам. А я хочу кайфонуть.
На лице Ефима расцвела дерзкая, почти безумная улыбка. Он не стал больше ждать. Он положил жемчужную капсулу на язык. Она не растворилась – она исчезла, впиталась, словно капля воды в сухую землю, оставив лишь фантомный привкус озона.
– Стой! Я с тобой! – слова Клима прозвучали как выстрел отчаяния. Он судорожно достал свою капсулу и тоже бросил её на язык.
Они замерли, прислушиваясь к себе, к ветру, к тишине. Прошла секунда. Десять. Минута. Ничего. Лишь холод пробирал до костей.
– Так и что? Где эффект? В чём прикол? – возмущённо выдохнул Ефим, его предвкушение сменялось горьким разочарованием.
Голос подсознания простонал: – Да будет Рейв!
В голове зазвучала мелодия Klinical & Spektiv – Tokyo. Едва заметное ощущение ритма набирало обороты в глубине черепа, невидимый нейрохирург распутывал клубок слипшихся проводов. Лёгкие покалывания переросли в резкие, дёргающие импульсы, заставляя морщиться от неприятного, чужеродного вмешательства. Он чувствовал, как методично перебирают мысли, память, жизнь.
Дёрнули не тот провод – Ефим погас, как старая лампочка. Тело обмякло, он рухнул на бетонный пол, словно марионетка, у которой разом обрезали все нити.
Клим, с искажённым от тех же невидимых пыток лицом, успел лишь сделать шаг к другу. Он увидел пустые, распахнутые глаза Ефима и в тот же миг почувствовал финальный, оглушающий рывок внутри своей головы. Силы оставили его, и он мешком повалился прямо на бездыханное тело товарища.
На вершине монолитной высотки, под безразличными звёздами, остались лежать лишь два опустевших сосуда. Их путешествие началось.
Глава 2: ул. Шарикоподшипниковая.
Сознание возвращалось не вспышкой, а тягучим, мучительным просачиванием сквозь густую темноту. Сначала явился свет: он бил по сомкнутым векам раскалённым молотом. Затем пришло осязание – жёсткая, сухая трава, колющая спину, и всепоглощающий, удушливый жар, немыслимый в феврале.
Ефим распахнул глаза. Слепящее белое пламя солнечных лучей хлынуло на него. Безжалостное солнце висело прямо над головой в выцветшем, безоблачном небе. Он лежал посреди выжженного поля, облачённый в нелепую броню прошлой зимы – пуховик, шапку, плотную кофту. Под одеждой тело пылало, обливаясь липким потом.
Он сел, борясь с тошнотой. Голову будто распирало изнутри. Память о ледяном ветре на крыше небоскрёба ещё звенела в ушах, но здесь пахло пылью, раскалённой землёй и полынью. Срывая с себя одежду в панической спешке, он чувствовал себя змеёй, сбрасывающей ненужную кожу. Пуховик, шапка, кофта, подштанники – всё рухнуло на выжженную траву, чужеродное и абсурдное в этом пекле. Он остался в джинсах и майке, но тяжёлые зимние ботинки снимать не решился: они были последней ниточкой, связывавшей его с прошлым мгновением.
И тут он увидел. Среди безбрежной пустоши высился странный алтарь – небольшая стеклянная будка, сиявшая на солнце, как оплавленный сахарный куб. Рядом торчал короткий полосатый шлагбаум, бессмысленная преграда, начинавшаяся из ниоткуда и уходившая в никуда. Ни дороги, ни забора, ни малейшего следа цивилизации.
Внутри стеклянного куба, словно музейный экспонат, сидел человек – старик в выцветших семейных трусах. Дряблое тело густо покрывала сеть поблекших татуировок, напоминавших старую географическую карту. Грудь скрывала спутанная борода, похожая на воронье гнездо. Он застыл, как страж бессмысленных врат.
Ефим поднялся. Ноги ватные, но шаг за шагом вели вперёд: не из любопытства, а из отчаянной потребности найти хоть крупицу смысла в этом солнечном бреду. Он приблизился к кубу, ступая по растрескавшейся от зноя траве. Воздух дрожал, и казалось, у конструкции нет ни двери, ни швов – лишь сплошная стена искривлённого света. За ней старик дремал, уронив подбородок на грудь, исчерченную синими линиями.
Ефим постучал. Звук вышел глухим, проглоченным тишиной. Старик не шелохнулся. Ефим ударил сильнее, костяшками пальцев, настойчиво.
С ленцой старик приоткрыл один глаз – мутный, выцветший, словно старая бусина. Поворачивать голову он не стал, лишь дёрнул подбородком, бросая безмолвный вопрос.
– Где я, отец? – голос Ефима прозвучал чужеродно громко.
Сквозь стекло, будто его и не существовало, донёсся скрипучий ответ:
– Какой я тебе отец, дурень.
Хриплый тембр резанул слух, как ржавая пилка, но Ефим пропустил обиду мимо ушей.
– Так где я?
– В жопе. На дне, – прошамкал старик. Лицо его сморщилось, исказилось, и он заржал – не человеческий смех, а лошадиным ржанием, от которого по спине Ефима пробежал холодок. Пока старик сотрясался в припадке веселья, из носа его потянулась густая слизь, медленно вползая в спутанную бороду. Зрелище было столь омерзительно, что к горлу Ефима подкатил новый приступ тошноты.
Старик захлёбывался хриплым смехом, будто подавился невообразимой смешинкой, но внезапно осёкся: лицо стало серьёзным, почти суровым.
– Ты кайфарик на Шарикоподшипниковой улице!
– Что? – растерялся Ефим.
– Хер через плечо, долбодятел! – рявкнул тот и снова захохотал.
Пока его трясло в конвульсиях веселья, Ефим решил воспользоваться паузой:
– Как попасть в Мутаборск?
Старик махнул рукой с пренебрежением.
– Да хер ли там делать? Ай ладно, за шлагбаумом прямо километр, потом налево километр, потом кругом прямо километр, дальше направо ещё километр – и будешь там.
– Ты что несёшь? Тут даже тропинки нет, – не выдержал Ефим, обводя рукой выжженную равнину.
– Я несу людям счастье, долбодятел! А ты хватай своего дружка, – он ткнул грязным пальцем куда-то за спину Ефиму, – и пиздяхайте отсюда.
Ефим обернулся. В нескольких шагах, прямо на выжженной траве, распростёрся Клим. Он был без сознания, закутанный в зимний пуховик, пропитанный потом. Лицо его было багровым, а вокруг тела на иссохшей земле расплылась влажная аура испарин. Он походил на куклу, бессильно варившуюся в собственном соку посреди палящего ада.
Ефим кинулся к другу, рухнув на колени. Тело Клима, стянутое душным саваном пуховика, было безвольным и пугающе горячим.
– Клим! Клим, ты меня слышишь?!
Отчаянный крик глухо тонул в дрожащей от жары тишине. В ответ раздался неразборчивый, протяжный стон, рождённый в глубинах страдающего сознания. Веки Клима дрогнули и медленно поползли вверх, открывая мутный, расфокусированный взгляд.
– Ефи-и-им… – прошептал он, в голосе слышался бред. – Я тону…
Не теряя ни секунды, Ефим принялся стаскивать с него зимний кокон. Молния на куртке упиралась, кофта прилипла к телу, как вторая кожа. С каждым снятым слоем от Клима поднимался густой пар, будто раскалённый камень окатили водой.
Клим дышал прерывисто, но в его глазах постепенно вспыхнула искра сознания. Он обвёл взглядом выжженное поле, ослепительное солнце и странный стеклянный куб.
– Ефим… мы живы? Это ад… или рай?
Вопрос повис в раскалённом воздухе. Ефим не знал, что ответить. Он смотрел на искажённое страданием лицо друга и думал лишь об одном: найти якорь, доказательство, что всё происходящее – не предсмертный бред. Поддавшись первобытному инстинкту, он больно ущипнул Клима за предплечье.
Пронзительный, почти звериный крик разорвал знойную тишину. Клим рывком сел, глаза его прояснились от внезапной боли.
– Ты с ума сошёл?! – взревел он, отталкивая Ефима и глядя на багровеющий след. – Зачем щипаешься?!
Уголки губ Ефима тронула кривая, измученная усмешка. Впервые за всё это время он почувствовал что-то похожее на облегчение. Он поднялся, отряхивая пыль с джинсов, и кивнул на разбросанную по траве груду зимних тряпок.
– Раз чувствуешь боль – значит, живой. Вставай.
Опираясь на плечо Ефима, Клим поднялся, шатаясь, словно новорожденный оленёнок на подгибающихся ногах. Поддерживая друг друга, они двинулись к стеклянному кубу – единственному ориентиру в безбрежном океане выжженной травы.
Старика и след простыл. Его место занимала отвратительная куча конского навоза. Терпкий запах ударил в нос, став грубым и неоспоримым фактом этого безумного места.
Ефим едва слышно пробормотал себе под нос:
– Похоже, пошли первые глюки.
– Где мы, Ефим?
Зной был не просто жарой, а плотной, удушливой массой, которую приходилось вдыхать вместо воздуха.
– Сам пытаюсь понять. Но пока безуспешно.
Они миновали бессмысленный шлагбаум, сделав символический шаг из ниоткуда в никуда, и пошли прямо. Вокруг не было ни тропинки, ни дороги – лишь бесконечное, монотонное поле под безжалостным солнцем. Машинально Ефим поднял запястье, чтобы проверить время, чтобы хоть как-то зацепиться за привычную логику. Но на электронном циферблате застыл цифровой абсурд: 24:24:24. Цифры не мигали, не менялись. Они просто были – памятник сломанному времени.
– Ну всё… пошла жара. В полном и переносном смысле. Мозг плавится, – проговорил Ефим, отводя взгляд от часов.
В пути наступило молчание, парни погрузились в свои мысли и обволакивающую духоту. Тишину нарушил полный недоумения голос Клима:
– Ефим… Мы вот идем… такая жара, а у меня даже жажды нет.
Ефим остановился, прислушиваясь к собственным ощущениям. И понял, что Клим прав. Тело изнывало от пекла, одежда прилипла к коже, но во рту не было и намека на сухость, не было той мучительной потребности в воде, которая должна терзать их сейчас.