Жеральд Мессадье – История дьявола (страница 15)

Религиозное учение, оставаясь неизменным в своей основе, проповедовало сострадание и отрешенность от мира.

Злобный Наги из Урувилве, с которым сталкивается Будда после первого поединка с Мара, также не был дьяволом. Решив укротить это полубожественное существо со змеиным туловищем и несколькими головами, Будда входит к нему в логово и садится, скрестив ноги и выпрямив спину. Наги дохнул на него дымом, Будда ответил ему тем же. Наги изверг из пасти огонь, Будда не отступил. Всех, кто оказался свидетелем того, как из дома повалил дым, а затем и огонь, охватила паника. Однако вскоре люди узнали об исходе поединка: наделенный сверхъестественным могуществом Будда покорил Нага и поместил в сосуд. Так Будда мирно закончил бой, который стал прообразом мифа о святом Георгии, а также всех других мифов о героях, побеждающих легендарных чудовищ, начиная от Персея, убившего морское чудовище, который уже был готов проглотить привязанную к скале Андромеду, и кончая Одиссеем, выбившим глаз у циклопа. Он олицетворяет силу духа, торжествующего над материей.

В космологии Тхеравада — школы, распространявшей древнее буддийское учение, — мы тем более не найдем «господина дьявола»: нижний из трех миров, Желание, населен пятью или шестью разновидностями существ, в числе которых находятся полубожества, люди, демоны и бестелесные голодные призраки, напоминающие духов с острова Пасха, по имени Шарвастивада, Саутрантика, Махизазака, Дхармагубтака, Самматийя, Винайя, Махазангхика, Локоттаравада, Сатьязиддхи. У них нет повелителя, как это принято в нашей мифологии. Отдавая дань традициям, сторонники азиатского направления буддийского учения в Индии, на Цейлоне, в Китае и Японии со времен победы Будды над Мара полагают, что демоны, так же как и боги, отсутствуют, пока находишься в нижнем из миров, то есть там, где есть Желание. Буддизм в сущности является учением, исповедующим полное очищение, которое должно привести к нирване; оно не ставит целью оставить за дьяволом и прочей нечистой силой, как, впрочем, и за богами, недоступную познанию метафизическую сущность, которая исповедуется монотеизмами: для последователей Будды они представляют собой реальные, но в то же время вторичные понятия. Даже Брахма — позаимствованный у индуизма бог, которого можно сравнить с нашим Богом-создателем, — вовсе не вечен: он — тот, кто первым появляется и последним уходит в конце каждого цикла перевоплощений. Неважно, принадлежит ли божество небесному или подземному царству — оно есть явление, ограниченное временными рамками.

В буддизме нет и не может быть антагонистического противопоставления Бога дьяволу; наглядным примером тому может служить одно превращение: на Тибете верят, что вытесненные буддистами в VIII веке древние боги в знак протеста превратились в демонов, и только старые чародеи или добрые волшебники способны им противостоять. Перед нами один из вариантов реорганизации пантеона в соответствии с реформой, проведенной последователями Заратустры (см. пятую главу). Тем не менее эта реформа осуществлялась на основе интеграции, а не устранения. Тибетские буддисты, так же как, впрочем, и китайские, основывают свои небольшие храмы по соседству с последователями других религий, чтобы молитвами усмирить гнев чужих богов. Азия издавна представляет собой настоящую землю обетованную, где мирно уживается множество религий: когда в VII веке буддизм стал пользоваться в Японии не меньшим влиянием, чем местный синтоизм (следует признать, что между ними не было конфликта, во всяком случае, того, что в какой-нибудь степени напоминало религиозную войну; просто синтоисты устраивали свои молельни внутри буддийских храмов, и наоборот), духовенство стало задаваться вопросом, какая религия самая лучшая, и император Шому увидел во сне Аматеразу, богиню Солнца и основательницу династии, которая поведала ему, что Япония — страна богов, и потому все боги должны одинаково почитаться, ибо первый из пяти, Будда, такой же, как и их боги[56].

Однако, что же происходит с душами преступников? Если существует загробный мир, как закономерное наказание за совершенные при жизни неблаговидные поступки, то он не вечен, ибо, согласно циклам перевоплощений, всему когда-нибудь приходит конец. Никакое преступление, даже самое тяжкое, как, например, отцеубийство, не может быть искуплено вечным «проклятием» (термин, который также не используется в буддизме). В «Истории призраков» или в одной из трех корзин «Типитака»[57], где собраны тридцать два канонических рассказа под названием «Сутта-питака» или «Корзина наставлений», имеется описание тех страшных мест, куда отправляются преступники[58]. И вовсе не обязательно, что это будет, как принято у нас, преисподняя, однако в любом случае это не что иное, как чистилище. И было бы логичным предположить, что чистилище не относится к числу вечных понятий, ибо Зло также является преходящим понятием, так как в буддизме не существует первородного греха и человек не несет ответственности за каприз Всевышнего, ставшего причиной появления Зла. По всей вероятности, дьявол не вписывается в систему, где отсутствует метафизическая основа Зла, которое боги признают лишь тогда, когда речь заходит о взаимоотношениях между людьми.

Было бы большой ошибкой полагать, что буддисты являются агностиками в том смысле, который мы придаем этому понятию в Европе[59]: мир, в котором не было Творца, представляет собой череду явлений, согласно пяти силлогизмам, предложенным школой Ниайя (первое доказательство — звук, имеет свое начало и конец. Второе — его кто-то издает. Третье как пример — он такой же, как горшки. Четвертое как применение — горшки кем-то создаются, и они не вечны. Заключение — звук преходящ); абсолютная истина остается непознанной ввиду отсутствия самого понятия познания. В этом нет буддийской метафизики, ибо она никогда не была предметом изучения: речь идет об этике, основанной не на догмах, которые исключены из буддийского учения (нет основания верить в религиозный характер предложения, если оно иррационально), а на сострадании. Указанные Буддой добродетели и пороки соотносятся со средствами достижения наивысшей гармонии во взаимоотношениях с себе подобными.

Итак, первой добродетелью или первым «возвышенным условием» будет сострадание (на санскрите maitri, а на языке пали mettra), запрещающее буддистам обижать кого бы то ни было, в том числе и себя. Другими добродетелями являются любовь к ближнему, сопереживание чужому горю, удовлетворение, ощущаемое при чужой радости, невозмутимость по отношению к горестям и радостям. Пороков или «связей» (с внешним миром) всего десять; к ним относятся: заблуждение относительно существования собственного «я», сомнение, склонность к аскетизму, чувственность, недобрая воля, желание снова вернуться на Землю, стремление попасть на небеса, гордость, пуританство и высокомерие. Чрезмерный аскетизм — прибежище искателей абсолютной истины, горящих нетерпением проститься с земной формой существования, — так же не поощряется, как и незнание заповедей Будды.

Иначе говоря, человек, способный на сострадание, всегда проявит сочувствие к ближнему, не надеясь и не рассчитывая на вознаграждение в земной или загробной жизни. Если подобное мировоззрение мы захотели бы сравнить с западной философией, то сказали бы, что последователь буддийского учения ограничен Dasein, то есть «бытием», по Хайдеггеру. Но, возможно, такое сравнение было бы неуместным. Нельзя понять деяний Будды, не зная условий, в которых он создавал свое учение. В самом деле, Будда обращался к людям, искавшим путь к истине и отошедшим от двух религий, господствовавших в те времена: брахманизма, проповедовавшего освобождение от чувственного восприятия, и джайнизма, насаждающего чрезмерный аскетизм в стремлении приостановить жизненное и даже духовное развитие.

Будда, каким бы мифическим он ни казался, заслуживает отдельного разговора. Ему удалось вытеснить все существовавшие ранее верования, которые делали ставку на выживание или, скорее, на бессмертие души во времена, когда крестьяне дрожали в своих хижинах от страха, что душа какого-нибудь рассердившегося на них предка посетит их жилище, чтобы извести скот или птицу. Будда смог успокоить индусов. Буддисты видят в душе нечто иное, чем мы, европейцы. Все, что начинается, имеет свой конец, в том числе и душа, так как она появляется вместе с жизнью и умирает вместе с ней. Надо сказать, что с этим положением было нелегко согласиться, и последователи буддийского учения подсластили горькую пилюлю, обратившись к религиозно-мистическому учению о переселении души во вновь родившийся организм. Душа, как проповедовали буддисты, бессмертна, но только на определенном отрезке времени; она перевоплощается вновь и вновь, пока не достигает совершенства, чтобы раствориться в великом и всеобъемлющем Существе. Однако Будду нельзя упрекнуть ни в цинизме, ни в материализме: материя переходит из одной формы в другую — именно так он ее и трактовал. От него, естественно, ждали определения Добра и Зла; он свел их к земным иллюзиям. При столь четком этическом разграничении нет сомнения в том, что любой дьявол был бы изгнан из пантеона, как бывает снята карнавальная маска на рассвете в первый день поста. От Будды также ждали оправдания заслуженного блаженства; если бы он это сделал, ему пришлось бы оправдывать Желание, оставляющее круги на воде, в которой должен отражаться Он. Будда отказался от Желания. Возвышенной душе должно быть чуждо Желание. Вот так Будда пошел против всех религиозных течений своего времени, и мы должны воздать хвалу Индии за то, что она предложила миру свое философское учение, каким бы сложным и строгим оно нам ни казалось.