Женя Юркина – Последний хартрум (страница 91)

Прилс, прижав детей к себе, стояла у фургона посередине. Их караулил вооруженный ножом удильщик. Пусть эту названную благотворительницу и подняли на смех, но трогать не стали. А вот Чармэйн, ничем не защищенная, оказалась в плену громилы, чьи раздутые от мышц руки сдавили ее, точно тиски. Дышала она с трудом, уже не сопротивляясь. Еще несколько удильщиков во главе с суровым бородачом обступили балаганщика и его труппу; музыканты хранили непроницаемое молчание, явно не поддерживая происходящее, хотя и не пытались вмешаться.

Среди этой тучи людей Офелия никак не могла отыскать Флинна. Куда же он подевался? Удильщик, что держал ее руки сведенными за спину, заметил, что она подозрительно оглядывается по сторонам, и одним движением выкрутил суставы.

Офелия вскрикнула, и смех тут же прекратился.

– Кто вы? – Бородач сощурился, пытаясь прочитать буквы на фургоне. – «Бродячие коты»? Не освежевать ли вас, чтобы выдать за кроличьи тушки?

На несколько секунд балаганщик застыл в напряженной и воинственной позе, как если бы собрался наброситься на удильщика с кулаками. Но вся его уверенность таяла на глазах, сменяясь смятением и беспомощностью.

– Я лишь прошу заплатить, – промямлил он, преобразившись в страдальца, просящего милостыню. – Моя труппа переживает трудные времена. Мы потеряли нашу главную артистку, приносящую деньги. И теперь…

– Ты в своем уме?! – вдруг закричала Чармэйн, отчаянно вырываясь из хватки удильщика. Слова отца так ее оскорбили, что откуда-то взялись силы на вопль и сопротивление. Она забилась в истерике, похожая на пойманную стрекозу. – Это я все делала для вас! Я приносила вам деньги. А вы только тратили их!

Дыхание у нее перехватило, и Чармэйн зарыдала.

– Какая драма… – протянул бородач и повернулся к Прилс: – Заплатишь бедным музыкантам за представление, благотворительница?

Она, все еще боясь произнести хотя бы слово, только кивнула и поспешно достала из кармана тканевый кошель, полный монет. Их было явно больше пятидесяти, но Прилс отдала все. Удильщик отсчитал монеты, кошель прибрал к себе, а обещанное вознаграждение пересыпал в жадные лапы балаганщика со словами:

– Мы покупаем мелкую за десять и вон ту звонкую птичку за сорок.

Он ткнул пальцем в сторону Чармэйн. Кривая ухмылка вмиг исчезла с лица балаганщика.

– Нет!

– Мы заплатили.

– Моя дочь не продается, – твердо заявил он и швырнул монеты на землю, чем привел удильщика в бешенство. Лицо его тут же переменилось, приобретя зловещие, нечеловеческие черты. Сжав кулаки, он процедил:

– Мы дали, что ты просил. Ты уже начинаешь надоедать, гнус.

– Отпустите мою дочь. Или… – Он поперхнулся от душившей его злости, так и не придумав достойного ответа, способного всерьез напугать удильщика. Тот презрительно осклабился и повернулся к своим соратникам.

– Пора закрывать этот балаган. Прикончите их всех.

Удильщики действовали быстро и решительно. Не сговариваясь, они метнулись каждый к своей жертве, словно распределили их заранее.

Они делали все так легко, будто надрезали фрукты.

Офелия зажмурилась, но, даже не видя несчастных, слышала их предсмертные хрипы и стоны. От металлического запаха крови, смешавшегося с дымом, скрутило желудок. Боясь упасть в обморок, она цеплялась за голос Прилс, которая пыталась отвлечь детей от ужаса, творившегося вокруг.

Когда Офелия осмелилась открыть глаза, семь тел неподвижно лежали на земле, и у всех на шее алело по кровавой ленте, точно это была объединяющая деталь их сценических костюмов.

Поняв, что с такой же легкостью они могут расправиться и с ней, Офелия оцепенела от ужаса. Она мысленно позвала на помощь Флинна, но он не появился. Взмолилась Хранителю – пламя в его честь пылало на площади, где фанатики праздновали Дево, но их священный огонь не покинул кострища, чтобы остановить и уничтожить зло. И теперь оно ухмылялось, чистило лезвия, собирало с земли монеты, испачканные в крови, проверяло карманы убитых, надеясь поживиться…

На миг Офелия задумалась о побеге, но, увидев запертые ворота, растеряла остатки решимости. Единственный выход был закрыт, Община стала смертельной ловушкой.

Она возненавидела себя за свою слабость и бездействие, за то, что так быстро сдалась. Голова соображала плохо, тело перестало ее слушаться, а горло сдавил удушающий ком, когда внезапно издалека донеслись крики: вначале редкие и одиночные, они соединились в истерический вопль, который волной прокатился по Общине. Следом раздался оглушительный грохот. Земля затряслась под ногами, и Офелия, пошатнувшись, взглянула в сторону, откуда слышался шум.

Люди – маленькие фигурки в багровых всполохах костра – метались по площади, пытаясь укрыться от громадной тени. Вначале, двигаясь плавно и грузно, она напоминала воздушный шар, сорвавшийся со стропил, но с приближением к свету все больше приобретала очертания дома, и это не было похоже ни на один из знакомых Офелии безлюдей.

– Что за лажа? – пророкотал бородач, вглядываясь в даль.

Банда удильщиков как по команде ощетинилась ножами, будто всерьез собиралась противостоять свирепой махине, проломившей каменную стену Общины и прорывающейся к площади. На их мерзких лицах впервые проступило замешательство, когда раздались новые раскаты: еще громче и сильнее предыдущих.

Толпа фанатиков хлынула прямиком к воротам, через проулок между домами, стоящими по обе стороны от дороги. Проход оказался узким, и безлюдь, преследуя убегающих, снес углы ближайших построек. Под его натиском хлипкие жилища сминались как бумага, сжатая в кулаке. Люди пытались оттеснить безлюдя: выхватив из костра горящие головни, вооружившись вилами, воздев вверх руки, держащие склянки-обереги, они преградили ему путь, но это жалкое сопротивление не могло сдержать такую силу.

Воспользовавшись моментом, когда все вокруг объяты паникой, Офелия скользнула между фургонами. До появления безлюдя здесь прятались трое Прилсов, а сейчас никого не было. Куда же они подевались? Задумавшись на пару секунд, она потеряла бдительность и слишком поздно заметила человека, выпрыгнувшего на нее. Даже в полумраке его волосы отливали рыжиной, а лицо с запекшейся кровью на лбу было бледным, как холст. Разгадка с исчезновением Флинна оказалась проста: видимо, кто-то подкараулил его у фургона и вырубил ударом в голову. Чудо, что он вообще очнулся и сохранил ясность мысли.

– Живо в фургон! – шикнул Флинн, подтолкнув ее вперед, и Офелия на подкашивающихся ногах бросилась к балаганной повозке, замыкающей ряд.

Там уже сидели Прилсы, притихшие и сжавшиеся в один дрожащий комок. Они не видели, что происходит на улице, хотя крики и грохот передавали весь ужас происходящего.

Фанатики уже наводнили площадку перед воротами и толкали тяжелые створы, чтобы сбежать. Самые смелые не оставляли попыток противостоять свирепому дому. Их выпады только распаляли его ярость, отгоняя назад. Безлюдь продолжал упрямо надвигаться на них по дуге, и Офелия боялась, что он может раздавить фургоны, как яичную скорлупу.

Флинн подоспел вовремя, когда бревенчатый угол дома – стесанный, с торчащими, точно игольчатая броня, щепами, задел первую балаганную повозку, едва не опрокинув, и смял бы под собой следующую, но вдруг резко остановился, а затем повернул в сторону. Не ожидавшие этого смельчаки бросились врассыпную, а Флинн, который каким-то образом сбил разъяренную махину с курса, поспешил к фургону. Оказавшись за рулем, он рванул рычаг, заводящий механизм, и под полом, где располагалась топка, что-то загудело, заворочалось, заскрежетало. Спустя несколько секунд машина дернулась, зацепив впереди стоящий фургон, затем откатилась назад и повернула налево. Путь был свободен. Те, кто не успел сбежать, оказались отрезанными от выхода, и теперь не они, а безлюдь теснил их к руинам, оставшимся от жилищ.

Фургон вылетел через открытые ворота, и никто – ни фанатики, ни удильщики, ни свирепый дом – не остановил его.

Глава 28

Болтливый дом

Вначале пришла боль. Жгучая и пульсирующая, она обосновалась в груди, мешая дышать. По телу разлился жар, а вместе с тем отвратительная слабость. Ему казалось, что он медленно растворяется в кипятке. Вокруг него и впрямь была вода, с примесью чего-то едкого, отчего кожу щипало и покалывало. Будь он мертв, чувствовал бы себя намного лучше. Это его немного утешило, и Дарт разлепил глаза.

Над медной ванной поднимался густой пар, заполняя комнату белесой дымкой, такой плотной, что силуэт в дальнем углу был едва различим. И тем не менее он там был – почти недвижимый, как сам Дарт. Его попытка пошевелиться закончилась приступом тошноты, вызванной удушливым запахом травы, добавленной в горячую воду. Он шумно втянул носом воздух, точно заново учился дышать.

– Очнулся, – с облегчением и нежностью в голосе сказала Бильяна. – Что болит?

Он поморщился, не оценив ее заботы.

– Все.

Бильяна, ахнув, тут же обратилась к своим травам и склянкам. Отыскав нужный ингредиент, она бесцеремонно прошествовала к ванне и вытряхнула содержимое тканевого мешочка в воду.

– Не переживай, – отмахнулась она в ответ на смятение Дарта, – тащили мы тебя вместе, но раздевала она.

Он был не в том положении, чтобы всерьез беспокоиться, кто видел его обнаженным, хотя тот факт, что это была Флори, приятно взволновал его. На миг. А потом он вспомнил, при каких обстоятельствах попал сюда, и настроение сменилось мрачным осознанием.