– Какой неприхотливый ухажер, – теперь наступила очередь Кати задавать непринужденность разговору посредством специфического юмора. Шутка пришлась ей по душе. Катя даже хихикнула.
– Придержи-ка свою писательскую фантазию. Она тебе пригодится. Кстати, ты не против? Я сотру наш диалог, чтобы не загромождать твой текст.
– Буду рада, если ты избавишь меня от своих несмешных шуток, – ответила Катя.
– Не обольщайся. Твои несмешные шутки все равно останутся при тебе.
Не успела Катя ответить, как курсор самовольно запрыгал по рабочему полю, стирая перед собой букву за буквой. Она попыталась остановить его, но слова продолжали съедаться упрямым курсором, игнорируя нажатия клавиш. Он остановился, когда стерся последний «Привет», а вместе с ним и последнее доказательство их разговора. Если шутник и впрямь был персонажем из романа, он только что пригласил писателя в свой мир.
Его зовут Ник, он не любит ложь, а из всех занятий на свете предпочитает находиться в одиночестве. И этого будет достаточно, чтобы познакомиться с ним.
А это Оля – и за простым именем скрывается искренняя и добрая натура, с душой такой же легкой и мягкой, как звучание имени. Она любит бродить по улицам с плеером в ушах и кататься на велосипеде.
Вы должны сразу узнать о них, потому что эти двое – причина всей истории, ее корни. Вокруг них будут меняться люди, времена года и места, а они по-прежнему останутся верны себе. Их увлечения будто бы нарочно созданы для того, чтобы мешать разговору. Когда ты одинок – тебе не с кем говорить, а когда в твоих ушах гремит музыка – ты ничего не слышишь. Но, как ни странно, именно слух познакомил их.
Она услышала, как он играет, когда, проходя мимо аллеи, зацепила провод наушника. В одном ухе продолжала звучать веселая мелодия, а второе уловило совсем иную музыку, живую и близкую: гитарные аккорды и звонкое пение – столь незатейливое и легкое, точно пел ребенок. Она нажала на паузу, остановилась посреди дороги и прислушалась. Голос был неровным, отражая и робость, и глубину, и какую-то неявную, звучащую в случайных нотах, печаль. От музыканта ее отделяла только аллея, и она устремилась сквозь деревья, идя на звук…
Он узнал о ней благодаря голосу. По прошествии времени, закрыв глаза, он мог точь-в-точь воспроизвести его в памяти: в меру высокий и звонкий, чтобы принадлежать хрупкой девушке, в меру низкий и устойчивый, чтобы звучать уверенно. Ему представлялось, что когда она говорила, ее слова, подобно глотку горячего молока, обволакивали горло. Но чем дальше бежало время, тем больше что-то в ней менялось. От злости тембр становился слишком громким, твердым – как будто она кидалась камнями; от плача превращался в визг, словно горло было стеклянным, а слова – гвоздями, которые его царапали. Все чаще ему приходилось обращаться к памяти, чтобы вспомнить ее настоящий голос. В голове, как в заевшем пленку проигрывателе, звучала одна фраза – та, что она сказала при первой встрече с ним:
– Извините, если помешала. Я могу присесть?
Он перестал играть, бросил на нее обжигающий взгляд. Она приняла это за приглашение – и присела на самый краешек скамьи, словно предупреждала, что здесь ненадолго.
– Вы здорово поете! – снова она заговорила первой. А он в ответ просто улыбнулся. Ему не хотелось говорить. – Не против, если я посижу тут с вами?
– Нет… Я даже рад, что в незнакомом мне городе нашелся хоть один человек, который готов составить мне компанию, – негромко произнес он.
– И как вы очутились здесь? С гитарой наперевес? Вы вроде современного трубадура? Тогда я – принцесса. – Она хихикнула и забавно сморщила нос.
– Это невеселая история. Может, когда-нибудь я вам расскажу ее.
– А вдруг это «когда-нибудь» не наступит? Вдруг это наша единственная встреча?
Он поджал нижнюю губу. Задумался.
– Что ж, тогда мне и вовсе не стоит изливать свою душу человеку, которого я вижу в первый и последний раз.
– То есть вы не хотите тратить на меня свое драгоценное время? Или думаете, что у вас от разговоров язык отсохнет? –В ее словах появились льдинки, и от этих воображаемых льдинок его кожа покрылась настоящими мурашками.
– Хамство не ваш конек – для этого у вас слишком мягкий тембр голоса, – подметил он, и собеседница тотчас оттаяла:
– А из вас никчемный шифровальщик. Едва взглянув на вас и ваши вещи, я могу предположить, что с вами произошло.
– Любопытно послушать вашу теорию.
Она пристально посмотрела на него, как подобает сыщице. Кашлянула и сделала паузу – выдерживала интригу. И только когда все ритуалы были соблюдены, заговорила:
– Вы попали сюда на автобусе, пропустив свою остановку. Вы ведь ехали на автобусе? Электрички всегда останавливаются на положенных станциях, а автобусы могут проехать мимо остановки. И вот, пропустив нужную, вы вышли на конечной остановке – и очутились здесь. Денег на обратный билет при себе не оказалось, из чего можно сделать вывод, что вы ехали домой. Согласитесь, неразумно отправляться в путешествие с пустыми карманами. Чтобы попасть домой, вы решили собрать деньги, побыв уличным музыкантом. И, кажется, вам удалось заработать немалую сумму.
Она кивнула на кепку, полную монет и мелких банкнот, которая лежала на скамейке.
– Похвалю вас за логичные доводы, но вы во многом ошиблись, – не без колкости в голосе сказал он.
– И в чем же я была неправа?
– Я ехал на электричке. И просто вышел здесь, потому что выбрал маршрут случайно. Я не возвращался домой – а бежал оттуда, и поскольку мое решение было спонтанным, карманных денег хватило на билет и на пирожок с мясом, который я умял перед отъездом. Но с моим банкротством вы угадали.
– Видите, я не так безнадежна! – Она всплеснула руками, словно отгоняла надоевшую муху, и засмеялась. И хотя он не видел в ситуации ничего забавного, ее заразительный смех вызвал улыбку. Она заливисто хохотала, то закрывая лицо руками, то запрокидывая голову, делая короткие паузы для выдохов, но не могла угомониться и вновь начинала смеяться. А он, улыбаясь, наблюдал за ней, пока не осмелился заговорить снова:
– Спасибо за позитив! Вы веселая.
Она затихла в одно мгновение, словно кто-то нажал кнопку, выключив смех.
– Думаю, когда люди посмеялись вместе, они обязаны перейти на ты, – сказала она и посмотрела на собеседника исподлобья – строго, по-учительски.
– Для этого им нужно хотя бы познакомиться, – кивнул он. – Зови меня Ник.
– А меня пусть будут звать… Оля.
– Ты только что придумала себе имя?
– Нет, но мне нравится озадачивать людей. Такая формулировка их всегда вгоняет в ступор. – Она вновь засмеялась, наверняка вспомнив один из таких случаев.
– Тогда, возможно, тебе будет скучно со мной. Я не люблю проявлять эмоции и смеяться.
– Ты просто не встречал подходящего человека. – Она сделалась серьезной, и голос ее превратился в заговорщицкий полушепот.
– В смысле?
– Ты просто не встретил человека, с которым бы захотелось посмеяться, – пояснила она.
– Это теория какая-то? – Он нахмурился.
– Моя личная философия, – хихикнула Оля.
– Я вне границ твоей философии, – довольно резко сказал он и отстранился. Лед, который ей удалось растопить, за мгновение превратился в айсберг, выросший между ними.
– Прости. Я… чем-то обидела тебя?
– Нет, но тебе лучше не разговаривать со мной, чтобы я не обидел тебя.
– Хорошо, я посижу тут молча до лучших времен, – находчиво заявила она и, скрестив руки, осталась сидеть на скамейке, не произнося больше ни слова.
Она не собиралась уступать Нику и не хотела его бросать. Сквозь его колкости, резкость и недружелюбие она видела глубоко несчастного человека. Он был похож на ежа, который защищается от всего мира колючками, свернувшись в клубок. В его глазах была грусть, в голосе – уныние, не позволявшее ему смеяться; и выглядел он потерянным. Даже когда Ник стал напевать незатейливый и беззаботный мотив, голос его звучал совсем невесело. Доиграв мелодию, он повернулся к Оле, чтобы сказать:
– Мне пора.
Она посмотрела на него – с недоумением и обидой. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы успокоиться и доброжелательно улыбнуться.
– Что ж, странные встречи должны и заканчиваться подобающе, – сказала она, обращаясь скорее к себе, нежели к Нику.
Тот кивнул и улыбнулся в ответ.
Катя вчиталась в последние строчки и задумалась, формулируя очередное предложение. Но курсор сорвался с места сам собой и выдал ей:
– Вранье! Я не умею петь!
– Не будь таким занудой. Потерпи ради искусства!
(«И оставь мой роман в покое», – уже мысленно добавила она).
– Но ты ведь опять перевираешь факты! – возмутился персонаж.
До чего назойливый шутник! Если бы не желание вычислить его личность, Катя при первом же диалоге отправила бы его куда подальше; задать точное направление она не могла, будучи хорошим филологом и плохим географом.
Ник продолжал стоять на своем:
– Будешь исправлять?
– Может, ты просто порепетируешь? Уверена, у тебя получится!
Несколько секунд Ник обдумывал предложение. Курсор привычно мигал, пережидая молчание вместе с Катей. Наконец он рванул с места, явив ответ:
– Ладно, но учти: я не уступаю, просто уважаю твое мнение!
– Я буду иметь это в виду.
Ник был немного угрюмым и до невозможности упрямым. И в нем она видела саму себя: колкую, неразговорчивую и категоричную личность, общение с которой – все равно, что ходьба по гвоздям. Казалось, ее отражение сбежало однажды из зеркала и теперь обрело способность разговаривать.
