Женя Озёрная – Забери меня, мама (страница 3)

– И скоро опять уедешь. Что с вас взять, с городских. – Тётя Оля оперлась руками о прилавок.

– Нет, не городская я больше, – сказала Аня, поймав её удивлённый взгляд. – Я теперь работаю тут рядом, на Гремучей Горе. Приезжать могу хоть каждые выходные, если захочу.

Мысль о бабушкином доме сделалась ещё более тёплой.

– Ну так сколько ж лет ты училась?.. Надоело, небось, страсть.

Аня расправила плечи.

– Четыре года. Может, потом и в магистратуру пойду, а пока – отдых.

Всё, чем она планировала заниматься дальше, после учёбы на гумфаке действительно казалось ей отдыхом. В голове ещё гудело от сотен, тысяч, миллионов слов, которые она вобрала в себя за четыре курса. Случайно услышанное отдавалось ассоциациями, несказанное зудело внутри и нередко будило под утро. Слова утешали, забавляли, предупреждали, мучили…

Всё это было с ней и раньше, ещё в школе, но гумфак это растревожил. Впрочем, она знала, куда идёт, предполагала, что так будет, и прошла через это. Теперь нужно было повидать бабушкин дом, просто жить и по возможности приносить пользу. Тоже иметь дело со словами, уже как экскурсовод и научный сотрудник музея-заповедника, пусть и младший, но теперь никуда не спешить.

– Правильно, а то совсем крыша съедет, – выдала тётя Оля. – Ты чуешь, какой воздух? – мечтательно добавила она, глядя в окно. – На Кривулю сходи, в воду бултыхнись и радуйся. Совсем зачахла в своём городе. Да мороженого возьми, нашего, – она указала на холодильник. – Обёртка другая, но вкус-то ты помнишь.

Этим пломбиром, который до сих пор, как оказалось, производили в районе, когда-то радовала Аню бабушка. Она не умела общаться с людьми так, как другие, но по-своему умела любить.

Аня взяла спичек, буханку ржаного хлеба и нарезку колбасы в вакуумной упаковке, пару дошираков в стакане и то самое мороженое.

– Спасибо, тёть Оль. – Она оплатила всё и пообещала: – Ещё зайду.

Нить, соединявшая их обеих, разорвалась, но тут же зародилась другая. Выйдя, Аня увидела, что у стены за углом стоит Сырин. Он было шагнул ей навстречу и открыл рот, чтобы что-то сказать, но молчи – вспыхнуло внутри; и Сырин снова оперся о стену с тем же глуповатым выражением, которое Аня видела на лицах людей всякий раз, когда решала себя не сдерживать.

Она кивнула ему как ни в чём ни бывало – он-то, похоже, её помнил, – и пошла по тропинке в прибрежную часть деревни. На улице Боковой жила мамина подруга Нета, и перед тем, как отправиться к бабушке, к ней стоило зайти.

* * *

Сгинь. Сгинь – то и дело загорался огонёк внутри и сами собой шептали губы, когда Аня по пути оглядывалась назад: Сырин почти сразу же, будто следуя нити, поплёлся за ней. Она занервничала, но успокоила себя тем, что по пути попалась парочка озеровских, которые её – ведь она своя – даже вспомнили. Да и до Боковой было не так уж далеко, особенно если прибавить шаг и идти самым коротким путём, по спускающейся от центра грунтовке.

На Сырина это всё-таки действовало. Он то и дело отставал, потому что останавливался у кустов и его, казалось Ане, рвало. Но потом он откашливался и продолжал идти, не сворачивая, и делал это так, что невозможно было сказать точно, просто ли ему по пути или Ане стоит беспокоиться. Когда на глазах показалась серая крыша нужного ей дома, она зашагала из последних сил и оторвалась от Сырина. Спасение было совсем рядом.

Металлический забор Харитоновых заржавел от времени, а скамейка – два приличных по размеру пня и перекладина-доска – порядочно покосилась. На ней сидела мамина подруга Анна или, как она сама себя называла, Нета. В её остриженных волосах свербела седина, а руки теперь были покрыты шелушащимися красными пятнами.

Огонёк внутри угас в зародыше, а привычной нити и не бывало.

– Это псориаз, – заметив, что Аня смотрит на пятна, сказала Нета. – Он не заразный. – Она посмотрела прямо в лицо своими чуточку рыбьими глазами и добавила: – Такая же белобрысая, но теперь похожа ещё… Только не на мать, а на баб Нину, во. Брови.

Значит, это всё-таки было заметно. Это было не только внутри, но и снаружи. Но почему она не… Аня стала переминаться на ногах и, оглянувшись, увидела, что Сырин зашёл за калитку соседнего дома. Он всё-таки жил здесь, и ей показалось.

– А, этот, – Нета махнула рукой. – Будет что втирать про меня, пропускай мимо ушей.

Аня с детства помнила, что о Харитоновых – Нете и её матери, бабе Томе, – в Озеровке говорили много разного. Баба Тома ещё в девяностые, до Аниного рождения, сошла с ума, и общаться с ней стало трудно – даже её дочери. Нета справлялась с этим как могла до тех пор, пока баба Тома, как и бабушка Ани, не умерла.

– Так ты как сюда приехала? – Нета выдернула её из размышлений.

– Я тут работать теперь буду, на Гремучей Горе. Оттуда в Кривинцы был автобус, а дальше пешком. Сломался.

– И это весь рюкзак… Автобус-то раз сломался, новый теперь только завтра. Ночевать где собралась?

– У нас, – быстро нашлась Аня.

Видимо, Нета на мгновение задумалась о том, что это означает, и поняла всё верно. Но, судя по выражению лица, ей не очень понравился ответ.

– Ты там хоть раз была и ночевать там захочешь… после?

Аня улыбнулась.

– Ну хотя бы посмотрю, раз такая возможность, а дальше…

– Смотри-смотри. Только никаких ночёвок. Как солнце сядет, так живо ко мне. Матри уже десять лет как нет, и места хоть сколько. Да и без куска хлеба не оставлю. Но ты сама хоть подумай всё же.

– Спасибо, – сказала Аня.

Она пошла к бабушкиному дому, увидев, что к Нетиной скамейке плетётся Сырин. Дальше развернулся всё тот же разговор: Нета вовсю распекала собеседника за то, что он думает только о бутылке, а он тянул что-то оправдательное. Их было хорошо слышно по всей Боковой улице. Такие люди, как Сырин, были здесь всегда, и это не менялось. Таких людей, как Нета, Озеровка пыталась вытолкнуть, но ей ничего не удавалось.

Нить, ведущая к Сырину, снова оборвалась. Аня на ходу достала из рюкзака мороженое и открыла его. Солнце падало к горизонту, и мурок уже почти высох. Надо было позвонить Насте и рассказать, что вернуться сегодня не получится. Зайти только к бабушке – и понять наконец, что осталась позади студенческая жизнь и началась новая. Взрослая.

* * *

Двадцать минут шестого показал телефон перед тем, как Аня убрала его в карман, поднялась на крыльцо и толкнула обитую металлическими листами дверь. В нос ударил затхлый воздух, и всё же было в нём нечто от того воздуха, который она вдыхала двенадцать лет назад.

Решив не сидеть в сенцах и пройдя сразу в избу, в дальнюю комнату, Аня первым делом посмотрела на остановившиеся невесть когда старые ходики. Часовая стрелка перевалила за пятёрку, а минутная только-только начинала отрываться от четвёрки.

Привет. Как же долго.

Её здесь ждали.

На столе лежали пожелтевшие газеты родом из начала нулевых, на выцветшей клеёнке валялись мёртвые мухи. Зазывно приоткрылась дверца шкафа, откуда выглядывала давно изъеденная молью бабушкина одежда.

Аня бросила рюкзак на диван, посмотрела на своё отражение в грязном зеркале и заметила, что её волосы почему-то потемнели; но это, наверное, было из-за недостатка освещения. Она удивилась тому, как почернели у неё, должно быть, от грязи ноги и какая сухая на них кожа.

Вновь подойдя к столу, Аня взяла в руки газету, увидела дату седьмого июля две тысячи шестого – и провалилась куда-то вниз, упала. Стала совсем маленькой и услышала шорох крыльев, ощутив его своим. Посмотрела на мир по-другому, нечеловечески, почти со всех сторон. Скрипнула дверца шкафа, мелькнули перед глазами загнутые края клеёнки и стоящая под столом банка с многолетней давности остатками чего-то белёсого. Аня выпуталась из своей одежды, оставив её на полу. За дерюжку – бабушкин коврик, связанный из рваных старых тряпок, – зацепились когти.

Теперь и это тело твоё.

Аня расправила крылья, вспорхнула и сразу же упала. А потом ещё, ещё и ещё раз, пока не перелетела на диван, где лежал её рюкзак и покрытые бурыми пятнами тряпки. Оттуда – на стол.

Там стало заметно, что за окном кружатся вороны. Аня никогда не видела их здесь. Она снова перемахнула на диван и посмотрела в зеркало чёрными, как бусинки, глазами. Скользнула взглядом по чёрным перьям и опять вспорхнула, чтобы выскочить в приоткрытую форточку, но больно ударилась в стекло ниже.

Привыкнешь.

То и дело теряя высоту, она облетела избу. Теперь этот дом со всеми его пожитками, которые уже двенадцать лет никто не трогал, сделался до ужаса понятным. Он правда о ней помнил. Годами слал намёки через время и пространство, заманивал в ловушку. Аня попалась туда и не хотела искать выход: здесь всё было такое родное.

И эти дурацкие крылья, которыми непонятно было как управлять, принадлежали ей. На гумфаке, показавшемся теперь таким далёким, говорили, что русская деревня умирает и нужно во что бы то ни стало успеть её узнать. Но Озеровка умела ждать, а Аня училась – и наконец они друг друга дождались.

* * *

Аня летала по избе, пока не начало темнеть и не скрипнула дверь. К тому времени она увидела, что дыру в потолке кто-то заделал. Может, этим занялась мама в один из своих приездов, а может, позаботились о целостности дома озеровские.

Нета появилась у входа в избу и ахнула, чуть не закрыв дверь обратно, но потом в её глазах мелькнуло понимание.