Женя Озёрная – Забери меня, мама (страница 2)
А у Ани внутри вновь зашипели те же искры, что и ночью.
– Садись за стол, – предложил Григорий, явно переступая через себя.
– Я не хочу есть, – соврала Аня, сделав быстрый вдох и выдох, и убежала во двор.
Долго она там не удержалась – потянуло в дом. Теперь, утром, смерти в нём больше не осталось, хотя на диване в дальней комнате так и валялись окровавленные тряпки, а часы тикали особенно надрывно.
Всё было словно в порядке вещей. Странно, но в то же время по-своему нормально, как кривая сдвоенная ромашка, которую Аня однажды принесла в дом, вернувшись летним вечером с прогулки.
«Почему она такая? Все остальные почти одинаковые, а эта…»
«Как удумано», – только и ответила тогда бабушка.
Теперь всё выглядело именно так, и никаких объяснений произошедшему не было. Из района в Озеровку приехали милиционеры. Они осмотрели бабушкин дом, лазили по разным углам, но так никого и не нашли. Потом они с вернувшейся из города мамой выслушивали Аню с неверящим взглядом. Смотрели озадаченно на дыру в потолке, и в их молчании было что-то, что заставляло задуматься: похоже, взрослые знают не всё.
Бабушку объявили пропавшей без вести, и однажды утром Аня с мамой уехали в город, оставив в доме всё как было. Мама, казалось, вздохнула спокойнее: ей всегда больше нравилось жить в городе – и с тех пор почти туда не ездила. Аня же не раз возвращалась мыслями в Озеровку и таила надежду на то, что этот дом когда-нибудь будет принадлежать ей, и искры тихо шипели внутри. А к людям, кроме мамы и её подруги, протянулись еле видимые нити, к которым ещё оставалось привыкнуть.
* * *
– Ань, – высунулась из-за спинки сиденья Настя, – уже всего ничего осталось, ты посмотри наконец!
Аня выглянула в окно летящего на скорости автобуса. За стеклом мелькнула река Кривуля, которая в Озеровке была гораздо уже, и стало вдруг трудно дышать. Нужно было ещё осознать, что теперь, после окончания универа, всё это – река, меловые холмы, сама деревня – теперь так близко.
Как бы мама ни старалась направить её по другому пути, ничего не получилось. Аня устроилась экскурсоводом в заповедник Гремучая Гора и теперь, в самый разгар сезона, ехала туда со своими коллегами и, кажется, уже приятелями – еле видимые нити, связывающие их, начинали крепчать. Настя получила диплом историка на том же гумфаке, где сама Аня стала филологом, а Саша, самый громкий и заметный в автобусе субъект, в своё время выбрал геологию.
Настя с Сашей хорошо понимали, зачем едут на Гремучую Гору, и в свободное время собирались ездить в экспедиции, а вот Аня такой ясностью похвастаться не могла – филологию в заповеднике никто толком не развивал. Да, когда-нибудь стоило сделать и это. Но гораздо важнее было другое.
Думая о том, зачем она здесь, и боясь дёрнуть еле видимую серебристую нить, Аня украдкой глядела на Сашу. На то, как он, шутя, смеётся и взмахивает своей белобрысой, как и у неё самой, чёлкой. Слушала его голос и ловила в нём что-то давно знакомое, обещающее больше, чем можно было ждать от коллеги и приятеля, – а потом себя останавливала.
Саша ловил взгляд, лежащий на его плече, оборачивался и хохотал, и Аня видела его сияющие голубые глаза. Он ведь общается так и с остальными и никак её не выделяет – так пусть он будет и вправду просто приятелем и коллегой, как все.
Автобус начал мало-помалу сбавлять ход. Показались за окном две таблички с надписью «Гремучая Гора». Сначала всем привычная, синяя с белыми буквами, а потом та, что стояла для красоты и для того, чтобы с ней фотографировались. Последние десять лет сюда толпами валили туристы. Аня боялась, будто бы они могли растревожить, исказить, забрать то, что случилось с ней в нулевых, а потом успокаивала себя мыслью, что они всё равно не узнают до конца, как ни рассказывай, и радовалась, снова радовалась тому, что теперь это так близко.
Всего лишь пара десятков километров, и вот он, бабушкин – конечно, теперь уже мамин – дом, куда она так долго хотела и откуда так упорно старалась держаться подальше, ездя в экспедиции по другим похожим, но таким чужим сёлам. Вот оно, село Кривинцы, которое в детстве казалось точкой между миром города и миром деревни, где всё было по-другому. Вот она, Кривуля, извилистая речка с противным глинистым берегом, – здесь мама запрещала купаться. Вот и сама Озеровка, молчаливая, разделившая жизнь на до и после.
Гостиница на Гремучей Горе, где новеньким выдавали одну комнату на двоих, оказалась чистой и спокойной. В первые два дня им дали выходные. «Располагайтесь тут. Если что, обращайтесь, а так… чувствуйте себя как дома. Хотя почему как?» – задумчиво сказал Антон, тот, кому поручили всех обустроить, выдал ключи и ушёл.
До ужина было ещё далеко. Настя бросила вещи и решила посмотреть, что там с бытом. Саша не вытерпел и убежал по лестнице вверх смотреть на меловые холмы. В следующий заход он обещал пригнать туда свою «шестёрку», чтобы в свободное от работы время ездить по гремучегорским дорогам, просто смотреть, какова природа в чудесном июле, и не бояться грозы, которая их там обязательно застанет. Вообще возражать не хотелось, а сегодня не хотелось ничего, кроме Озеровки. Нужна ведь не Гремучая Гора, нужна она, и хорошо, что есть момент, когда никому не надо объяснять.
Оставшись в одиночестве, Аня собрала самое необходимое в небольшой рюкзак, оставила Насте стикер на холодильнике, открыла в телефоне карту и пошла на остановку. В детстве расстояния казались бесконечными, двадцать два года же показывали другую картину.
В три, как указано на табличке, автобус отсюда до Кривинцев, в три с небольшим она будет уже там, а вскоре и почти в Озеровке. Посмотрит, как всё изменилось, поговорит с парой местных, навестит мамину подругу Нету – и обратно. Близость Гремучей Горы, заслужившей теперь популярность, влияла и на Озеровку: на вечернем автобусе можно было вернуться как раз к ужину или, возможно, чуть позже. По крайней мере, так задумала Аня.
* * *
Вот только чуть они заехали за Кривинцы, автобус зафырчал и сломался. Водитель ничего определённого сказать не смог, и редкие пассажиры вывалились на дорогу, как горох из стручка. И все почему-то пошли обратно, а вперёд – только одна Аня.
Бутылка воды и панамка в рюкзаке пришлись как нельзя кстати. На жаре плавился мозг. Вокруг то желтели, то зеленели поля, прерываемые тёмными посадками, дорога, покрытая старым разбитым асфальтом, петляла, но неумолимо вела куда нужно. Отдохнуть получилось под деревом у небольшого блестящего на солнце пруда – а потом Аня опять почувствовала себя маленькой и потерянной. Той, чей шаг против этого всего ничего не значит. Так было и в детстве. Озеровка даже на подступах к ней снова побеждала, а потом утешала близким запахом Кривули, тянулась в объятия знакомыми пригорками и говорила:
Памятник защитникам Великой Отечественной на въезде глядел всё так же хмуро. На другом краю деревни Аню ждал бабушкин дом, но идти туда так сразу было слишком.
Стоило подготовиться – как некоторые, придя на речку, не бросаются в воду с разбегу, а заходят потихоньку, успевая привыкнуть к её холоду. Нужно было сходить и посмотреть, как всё изменилось и что здесь осталось. Есть ли теперь библиотека? Школа? А почта и магазин? Наверное, магазин всё ещё не закрыли – Аню будто нитью тянуло туда.
На тропинке, ведущей к магазину, было безлюдно. Тут недавно прошёл дождь, и его капли падали на погуголые ноги с травы. Эта трава росла в Озеровке везде, сколько Аня себя помнила, и местные называли её мурок или – ласково – мурожок. Это слово навевало то ассоциации с муравой, то воспоминания о том, как в детстве они с Наташей, накружившись во время игры в пьяниц, падали в траву.
Ступеньки на входе были почти такими же, только чуть потрескались от времени.
– Ну дай в долг… – еле видимая нить дёрнулась.
– Никаких больше в долг, Сырин, никаких в долг! – и ещё одна.
– Ну Оля…
Всё это донеслось откуда-то из глубины торгового зала, когда Аня открыла дверь. Слово «долг» звучало так округло, что ей стало то ли стыдно, то ли жалко и страшно.
Просивший чего-то в долг мужчина был Ане вроде бы знаком, но она не могла вспомнить его имени. А вот имя продавщицы тёти Оли забыть было невозможно.
Она до сих пор, как и двенадцать, и пятнадцать лет назад, стояла за прилавком. Только теперь она отставила куда-то в сторону счёты, стук которых так завораживал Аню в детстве, и на замену им пришёл калькулятор; да и лицо её было подёрнуто морщинами. А вот родинка осталась прежней – та самая черта, которая делала тётю Олю самой собой.
– Ах, Антипчиха, – лицо тёти Оли глупо вытянулось, и она бросила Сырину: – Иди ж ты уже отсюда, у нас вон кто…
Тот поплёлся к выходу, а тётя Оля надела очки.
– Это ж сколько лет-то? Мы думали, что ты, да и Наташка Никитиных, не приедете больше. А как гуляли, как играли…
– Но всё-таки я здесь, – виновато улыбнулась Аня.