Женя Каптур – Вихорево гнездо (страница 7)
Пустовал спозаранку паб, у стойки опохмелялась пара-тройка верных забулдыг. МакНулли заказал кролика жареного, миску похлебки жирной, калач и жбан молока. Подкрепиться следовало впрок. Намеревался Людвиг весь день пропадать, Пустоши Орлиного Озера обшаривая вдоль и поперек. Где-то да должно свезти!
Блеяло овечье стадо из распахнутого настежь окна. Клочками ваты белесой, гонимой верховым36 ветром, рассыпались овцы по деревенской улице. Задуло парочку беспризорников во чужой двор, где теперя промеж собой делили они вывешенную на просушку ночнушку. Опосля ночи, сна лишенной, умаялся Людвиг до того, что, покудова трапезничал, едва с ложкой во рту не уснул. Узрев же за окном овечью возню, парень слегка взбодрился. Повеселел МакНулли, решил было из-за пазухи книжицу достать и наброском чуток набросать «съедения ночнушки зверского», как приметил пастуха незадачливого. Тот и в ус не дул, поглощенный беседой. Его слушатель, рослый мужик, лишь потирал бороду и участливо кивал. Для местного незнакомец одет был уж крайне добротно: укутанный в большой килт37 с щегольским килтспин38, начищенным ружьем и привешенными к поясу ножнами с кинжалом размером в полмеча и дюжинной подсумок. Лощеность вкупе с обвесом немалым прямо-таки кричали, что обладатель их уж точно не овчар, а двустволка на крепком плече – далеко не от волков.
Толкующие поравнялись с пабом, и Людвиг обернулся к окну единственным слышащим ухом39.
– …та тварь размером с матерого волка, – запальчиво баял пастух. – Морда острая, зубастая, а на макушке рога. Тело поджарое, жилистое, холка горбатая, ноги длинные-ходули. Шерсть темная, всяк свет в ней тонет. То ли когти, то ли копыта – не разобрать. Но борозды оставляет – во! В два пальца! Двигается быстро, но уследить можно…
Не клонило больше МакНулли в сон, его точно водой ледяной окатило. Последнее что парень смог расслышать:
– …около Гнилого леса…
– Не прошло и одной боевой песни, – проворчал Людвиг себе под нос старую присказку, швырнул на стол монеты звонкие и был таков.
Его планы постоянно летели к фейри под хвост. Вместе с тем, жизнь столько раз МакНулли била да терла, что чему-то и научила. Скажем, держать удар и принимать решения быстрые. Или же поспешные. Но когда Людвига МакНулли это останавливало?
Охотник с глазами, горящими как свеча, встал на след Зверя – охота началась.
Не передать словами, не описать красками, коим гневом и негодованием охвачена была Юшка в час тот злополучный. Один шаг опрометчивый
Висит, глядит баггейн на пустоши и горы, где над северными грядами тонкой вуалью парит пелена дождя, на склоны туманом повитые, на небо дымчатое, на земли ей порученные. Висит себе и думу думает – стара она больно для дерьма всего этого.
– Моя жизнь – пекло, – скорбно вздохнула Юшка.
В сажени пяти от нее, с видом полной беспричастности, валялся окоченевший труп бубри. От прежде громадной озерной птицы, быком ревущей и скот мелкий пожирающей, осталась обглоданная зверьем да поклеванная вороньем туша жалкая. Выжрано нутро, растасканы по норам кости, выдернутые за несъедобностью перья там-сям разбросаны по лесу. Подушка выпотрошенная, а не бубри, тьфу!
Не пробила на слезу Юшку кончина чужая печальная, а вот жрать отчего-то захотелось. Срыгнула баггейн травяную жвачку и стала жевать обреченно. А ведь поймали ее даже не на живца, а на падаль поганую! «Эх, сгоняла, называется, на разведку!», – кляла себя Юшка неустанно последние полчаса. Суть ли отчего сдохла бубри? Сдохла и сдохла, скотина крикливая! Фейри и сама была не прочь свернуть ночами бессонными той шею, дай токмо обхватить! Славилась бубри на пару с быком травницы позавывать в полуночи всем мартовским котам на зависть. Выла бубри от бешенства, что сожрать Сивуню не могет, тот же выл от злорадства.
Тем неспокойным вечером оборванный вой ее охотничьей песни, реквием, пронеся по холмам, лесам и чащобе, потонув в туманном молоке. Взывал ли он к возмездию или молил оплакать первым дождем, что омоет проросшие сквозь обглоданное мясо кости? Юшка не ведала. Не записывали оборотня в душеприказчики. У «начальства» ее иное в почете.
Мирно качалась сеть под сводом ветвей, и, ежели глаза прикрыть, то можно и вовсе себя в гамаке возомнить. Подумывала баггейн, а не повалять ли ей еще дурака и чутка не соснуть, как хрупнули кусты, шелохнулись и… Заветное «ну, еб твою мать» мелькнуло в голове Юшки за миг до того, как дуло ружья уперлось ей в лоб.
– Ну, здравствуй, тварь невиданная, трофей будущий.
– И тебе не хворать,
Глотай горчащий от полевых трав воздух, утирай росу с ресниц, ступай по гнилой листве. По чужой жизни. Трубят охотничьи рожки. И вторит им соловьиная трель маленького серебряного манка. Чуть слышно, но всякий раз неотвратимо.
↟ ↟ ↟
Устав от подъема на склон, Людвиг решил немного передохнуть. Присел на поросшие мхом камни, закурил, вынул из-за уха точеный карандаш, расправил на коленях выцветшую от времени карту и давай пометки на ней чиркать, одному ему ведомые.
– И тут пусто, – бухтел МакНулли сквозь зажатую в зубах трубку. Колечки дыма венчали его рыжую макушку расплывчатым нимбом. Ни девки румяные были в той светлой голове, ни о славе бессмертной грезил парень, ни о срубе с хозяйством его заботы были. Скрытый народец – вот что тешило и влекло молодца. С измальства тянуло Людвига ко всему, что не вписать в порядок обыденности, что выходило за контуры понимания.
Пронизывающий ветер свистнул в лицо. Вдали, на горизонте, высилась огромная грозовая туча с вылинявшими краями. Под ней отражением простиралась озерная гладь. И было то озеро так велико, что самой короткой дорогой вокруг него ехать без малого двадцать восемь верст! Пустоши Орлиного Озера гордо носили свое название. Надвигался ливень. Долго ли, коротко ли, а к вечеру хмурники40 дотащат тучу к Пустошам, собьют в нее туман, наполнят водой с помощью радуги, истолкут железными цепями лед, превращая его в град, и уж тогда как обрушатся из дырявого тучевого подола щедрые дожди на долину! Промокать до нитки второй день к ряду МакНулли не горел желанием, как нынче горели его щеки, отливая нездоровым румянцем. Хворь захватывала молодое тело нитками грибницы. Не обращал внимания его хозяин на первые позывные беды. Иное ум терзало.
Высыпал Людвиг из споррана41 на длань горсть залежавшейся муки. Голодный ветер вмиг слизал подношение, унося его высоко в облака. Едва ли столь жалкая подачка оградит парня от гнева непогоды. Точно не с его везением! МакНулли не счастливилось неделю. Не изволила благоволить Макошь, явно решив, что Людвигу и без того живется неплохо. Полное безрыбье начинало угнетать. Либо фейри в Схен «зверь» редкий, либо Людвиг растерял сноровку. Первому противоречил утренний незнакомец с обвесом, а во второе верить просто не хотелось.
– Что такое не везет и как с этим бороться?
Поскреб молодец ожог давнишний на подбородке, коей не давал бороду отпустить (росла та плешью), вздохнул горестно и сложил обратно мятую-перемятую карту. Хоть вешайся. Позади позолоченной кроной шуршал высоченный каштан. МакНулли многозначаще окинул дерево неумолимо жаждущим взглядом мшистых глаз и решительно достал из сумки веревку. Подумал, убрал и выгрузил железные «кошки», коими бортники пользуются.
Залез Людвиг на самую верхушку огромного дерева, притаился в сухой листве, выудил трубу подзорную и айда окрестности обозревать.
– Высоко сижу, далеко гляжу, – мурлыкал верхолаз себе под нос, ястребом зоркоглазым озираясь по сторонам. Старый каштан был столь высок, что Пустоши Орлиного Озера лежали пред ним, как на ладони: вот тебе чащобы дремучие Гнилого леса, степи и луга разливные, топи опасные. То тут, то там ленточки рек блестят меж медных земель. Вон Козлиная река бежит, а чуть поодаль в лесок Жабий Хвост тянется. Теплые Пастбища по левую руку. Лавовое поле по правую. Посредине Баранья гора. А над самой чащей, задевая крылами макушки сосен, воронье кружит. А макушки-то, поглядите-ка, не целые! Поломанные, точно ветер лихой им «шапки» посбивал! Ток поди ураган-то давно в здешние края не захаживал.
Быстро-быстро у МакНулли сердце забилось, загудело в голове, весь он задрожал от предчувствия чего-то стоящего. Убрал трубу, метку в карте навесу черкнул, куда далее путь-дорогу держать, и давай скорее с дерева спускаться. И настолько Людвиг спешил, что едва успел на землю ступить, как «кошкой» за корень каштана зацепился и носом ту землю и пропахал.
– Не больно! —по старой привычке вскрикнул молодец, спешно вскакивая на ноги и украдкой потирая отбитый нос.
Когда МакНулли был совсем мал и вовсе не удал, он чаще прочих братьев щеголял в бинтах да масле камфорном. С досадой взмахивала матушка руками, стоило нерадивому чаду вновь навернуться на, казалось бы, ровном месте. Не любил Людвиг печалить матушку, спешил подняться скорее и уверить всех, что горе – не беда, покуда крики не начались. А ссадины и шрамы, ай, что там! Дык, они украшают мужчину, правда?