Женя Каптур – Вихорево гнездо (страница 11)

↟ ↟ ↟

На Лозняковом Болоте упавшими звездами светятся зеленоватые гнилушки, промеж стеблей пушицы застенчиво выглядывают иные огоньки, тлеющие крошечными свечками. Сквозь топь бежит молодой парень. То тут, то там мелькает средь зарослей камыша и аира его огненная шевелюра. Он мчится почти вслепую, не разбирая дороги, спотыкаясь о мшистые кочки, продираясь меж бородатого манника и белокрыльника, верно за ним сам черт гонится. Людвиг спешит за огнями. Он знает – блудички дурная компания доброму человеку. Но не сбавляет шаг. Топкая земля тянется к ногам, тихо шепчет: стой, не спеши, все равно поляжешь во мне. Все равно прорастут сквозь тебя новые травы. Куда же ты?

Воют вытьянки. Тсс! Остановись, послушай, как они поют. От их жалостной песни способна застыть кровь в жилах. Но у молодца горят щеки. Он боится не успеть. Его гонка началась много зим тому назад, а он до сих пор мчится без оглядки. В поту и мыле. Он до сих пор боится обернуться. Он слишком хорошо знает, что позади.

Твердая почва заканчивается в тот самый миг, когда меж веток МакНулли видит ее. Светлое пятно во тьме. В белой рубахе девушка чудится духом, бродящим по болоту. Одной из вытьянок. Но нет, она живая и дышащая. Из крови и плоти. Людвиг хорошо помнит, как бешено стучало ее сердце, когда та прижималась к его спине. Так быстро сердце бьется только у живых.

Фейри, как та русалка из забытого детства. Где сверкало и играло волнами темное море. Где только он, пустынный пляж со смоленым песком и зародившаяся мечта. Мечта семилетнего мальчонки, за которой он бросился в неизведанный, беспокойный мир. Мечта, за которую он заплатил страшную цену. Но долг непомерен, и Людвиг выплачивает его по сей день.

МакНулли тонет, сколько бы ни барахтался, ни бился, силясь дотянуться до ближайшей кочки. Отяжелела от воды одежа. Тянет молодца вниз. Ко дну. В самую топь. Не осталось сил. Нет крыльев. И кого молить о спасении? И имеет ли он на него право? Людвиг устал. Он слишком долго бежал. Слишком долго и безуспешно.

За мгновение до того, как Людвига поглотила марь, а глаза заволокла мутная, беспросветная вода, он ловит чужой испуганный взор.

↟ ↟ ↟

Парень был чудно́й. Ни открещивался, ни проклинал, ни убегал. Свалился, как снег на голову. Нес неурядицу и зачем-то подставлял спину. Какая нелегкая пустила его следом? Охотник жаждал крови и наживы, власти над чужими жизнями. А чего жаждал ты, кружа во тьме, в погоне за бродячей фейри? Глупый заплутавший в чаще мальчик. Наивный и добросердечный. Искренне не понимающий, что у него в руке не меч, а палка. Он и сам-то, как та палка – перекусишь, даже щепками пасть не поранишь. В самом деле, на что ты надеялся? Знавала Юшка одну такую же добрую дурочку. Ту, что хотела помочь, пусть и сама тонула в собственных бедах и чужой крови, разившей от нее по всему лесу, по всем вересковым пустошам, заставляя капать слюной голодных зверей. На запах страха, отчаяния, горя и смерти явилась тогда оборотень. И узрела перепуганную курицу, бегающую от самой себя в трех соснах. Так бы и бегала, коль не вывела ее фейри. Но чего рваной душой кривить. Вывела она травницу из чащи, ведомая единой мыслью – погубить. Когда ледяные воды реки сомкнулись над ржаной макушкой, баггейн решила: туда и дорога. Вот только кот наплакал Юшкиной воли, будто в принятых ею решениях.

Марь не река. Из нее никто живым не выбирался. Удары сердца отсчитывали всплывающие на поверхность пузыри: девять, десять, одиннадцать… Фейри сжала кулаки. Обгрызенные ногти впились в мякоть ладоней, оставив белые каемки полумесяцев. Серебряный манок звучал в каждой крупице тела. Она ненавидела и боялась всего, что следовало после, ведь всегда начиналось одно и то же – насилие над ее телом и волей. Всегда.

– Мохрех, ну почему я просто не дала его пристрелить!

Юшка зло матюгнулась и решительно шагнула в омут. Потому что такова Его воля.

↟ ↟ ↟

На старой мельнице вертятся жернова жизни. Пыля делает настой из шиповника. Пыля смахивает паутину с потолочных балок. Пыля укладывает в дровницу поколотые дрова. Пыля шугает мышей из кладовой взашей. Пыля распахивает окно, пуская осень в дом с ее терпким духом влажной плесневелой земли. Пусть похозяйничает, покуда сама травница в делах-заботах. Кладет быку свежее сено. Перебирает сухие цветы: василек, герань, колокольчик, клевер, мак, лютик, ромашка, люпин… И что-то еще. Неумолимо знакомое, но ускользающее из памяти.

У Пыли тьма дел. И тьма обступила мельницу со всех сторон. А с Козлиной реки крадется туман. Пыле неспокойно. Пыля знает верное лекарство: открыть шкаф. Раздвинуть вешалки со скудными нарядами. И достать самую теплую и любимую шаль. Вдохнуть ее запах. Накинуть на плечи, впитать колючее тепло и занять себя работой. У Пыли тьма дел. Пыля ждет ту, что сейчас бродит во тьме. Пыля ждет.

Глава 7. Дикая Охота

Он носит фонарь, что способен осветить кромешную тьму. Он развешивает вихоревы гнезда на ветки деревьев, как игрушки в сочельник. Он хранит клубок нитей за пазухой там, где могло быть сердце. Он дует в манок, подзывая рогатого зверя. Он открывает свои двери тем, кого больше никто не пустит на порог. Он любит сломанные вещи. Трещины и сколы. Но Он их никогда не чинит…

Старина Рассет работал фонарщиком в Сент-Кони вот уже без малого тридцать лет. Работа бесхитростная, но значимая: обходить каждый божий вечер, с первыми звездами, деревню и зажигать фонари, а затем каждое божье утро, с первыми петухами, их тушить. Ни дня не пропустил старина Рассет. И в снег, и в дождь, и в град – как штык! Коль звезды на небе кто-то зажигает, чай, и в деревне свет гореть должён, а тут и Рассет на посту! Не мог он сплоховать пред небесными служивыми.

Высокий и жилистый, точь-в-точь каланча, был старина Рассет, подстать фонарным столбам, что слыли ему в подчинении. Деревенская ребятня любила дразниться: на кой фонарщику лестница? Он и без того, глядишь, луну редеющей макушкой вот-вот собьет! «Эй, дядя Рассет, а слабо достать луну? Не достал, не достал! Ветер в степи килт сорвал – с голым задом ты удрал!», – и давай заливаться хохотом.

Ничего не боялся старина Рассет: ни шлынды запойной, припозднившейся, ни народца скрытого зловредного. Честному люду и в кромешной тьме страшиться нечего – наивно мнил фонарщик. А кто уж честнее его живет и работает? Поди сыщи!

Чуть по-осеннему скупое солнышко за горизонт закатилось, разлило, пухлобокое, скляночку с чернилами, коими писари королевские летопись ведут, залило все небо черным цветом – старина Рассет, айда, лестницу на плечо да на пост. Идет себе, бредёт, в ус не дует. А вокруг широко разливается сладкий запах флокс из садов, что при деревенской дороге растут, и «собачек57» возле воды цветущих. Легонько плескается Козлиная река, чуть шелестит рогоз. Тишина повсюду стоит, лишь слышно, как овцы тихохонько блеют в овчарне. Тишь да гладь.

Ох, ведали бы смертные, что может за собой таить безмолвие! Нос бы казать боялись! Робей от тишины без жизни, нет тебе, из крови и плоти, в ней места. Иным она принадлежит. Тем, кто не отбрасывает тени. Тем, кто ступает без звука шагов.

Тут с реки туман поднялся, густой сметаной над Теплыми Пастбищами навис. Растекся по тропинкам, щупальцами осьминожьими деревню опутал. Попадись в объятья сим щупальцам хладным – не отдерешь. А ежели смогешь отодрать, то след тебе вовек на память останется. Не стереть. Не изгладить.

Последний из фонарей сиротливо ютился на самой окраине Сент-Кони близ старого моста, что на водяную мельницу-колесуху вел. Поравнялся старина Рассет с мостом, раз, чудится ему дыхание в туманном мареве чье-то тяжелое, неровное. Покрутился, повертелся – не видно ни зги, хоть глаз выколи! Плюнул фонарщик, счел, что показалось. С сим мостом и не такое доброму люду мерещилось! Нехорошее место. Многих тута скрытый народец сгубил. А души, поди, все маются. Нет им покоя.

Приблизился старина Рассет к фонарному столбу, лестницу скрипучую приставил и едва ступить успел, как вдруг слышит перезвон колокольный: бом-бом, бом-бом. Да какой колокол звонит в ночи?! Бом-бом, – вторило, казалось, со всех сторон. Бом-бом, – отзывалось в каждой жилке ставшего ватным тела. Бом-бом, – по ком звонит колокол в туманной тьме? Может, то гримы потешаются? Люд наивный заманить хотят?

От страха суеверного залез старина Рассет на столб фонарный, обхватил его, как дитя ро́дное руками, и давай молитву пересохшими губами читать.

Затрещали кустарники, задрожала землица, засверкали глаза свирепые, дыхнуло из ноздрей дымом серным и выскочило из тумана на свет лунный…

– Мууу!

– Тьфу ты, окаянный! – в сердцах плюнул фонарщик. – Чтоб тебя кошка съела, а кошку черти задрали!

Бык с ленивым интересом воззрел на обнимающего фонарь человека. Покрутил твердолобой башкой, да рог об столб почесал. А столб-то давай ходуном ходить.

– Эй, ну-ну-ну, деспот рогатый! Кыш, отседав! Совсем распустился, тола-тоне, все-все твоей хозяйке расскажу, как ты народ честной тиранишь! – разразился праведным гневом старина Рассет. – Кыш, кому сказал?! Вырезка второсортная! Где это видано, чтоб коровы в ночи по улицам шлындали?! Никакого порядка!

– Мууу!

Махнув на прощание хвостом, бык чинно удалился обратно в туман. Засада нынче сызнова удалась.