Женя Гравис – Визионер: Бег за тенью (страница 28)
Будущие студенты внимали молча и сосредоточенно. Полина грызла карандаш.
– Разумеется, у каждого из вас уже есть уровень базовой подготовки, – продолжал Ганеман. – Но мы всё же начнём с азов. Академический рисунок является одной из базовых составляющих художественного образования. На его основе вы должны понимать объём, пространство и законы гармонии, создавать целостные и законченные композиции на заданном формате. Основа профессиональной культуры любого художника – это рисование с натуры. Мне хочется познакомиться с вами поближе и оценить уровень ваших умений. Поэтому сегодня мы начнём с самого сложного и одновременно самого простого – фигуры человека. Зиночка, прошу вас.
Из боковой двери вышла невысокая хрупкая натурщица-шатенка – босиком, в одном лёгком халатике. Буквально на цыпочках она пробежала в центр, одним движением сбросила накидку и вспрыгнула на постамент. Закинула левую руку за голову, а правую ногу присогнула в колене.
– Можете приступать, – предложил Орест Максимович. – Смена позы через пятнадцать минут.
Ох. Соня почувствовала, как щёки предательски заливаются краской. Нет, разумеется, она знала и видела в мастерских и студиях, что художники рисуют обнажённую натуру, но чтобы вот так оказаться в центре событий, да ещё и в компании молодых мужчин…
Хорошо всё-таки, что тут подготовленная публика. Вон, все работают, увлечённо шуршат карандашами. Никто не косится и не хихикает. Соберись, Соня.
Она украдкой взглянула на новую подругу. Та сидела с прямой спиной, губы были плотно сжаты, а глаза сверкали нехорошим блеском. Ещё немного – и из них посыплются искры. Ой, что-то сейчас будет.
– Возмутительно! – вскочила Полина и с хрустом переломила карандаш. – Ты! – указала она на Зиночку. – Ты личность, а не вещь! Почему ты им потакаешь? Надо уважать себя, а не раздеваться по прихоти мужчин! Это дискриминация, я протестую!
Зиночка, к её профессиональной чести, не дрогнула ни одним мускулом и продолжала улыбаться, застыв в прежней позе.
– Мадмуазель Нечаева, если не ошибаюсь? – Ганеман возник возле возмущённой Полины и махнул рукой остальным ученикам. – Продолжайте работать, не отвлекайтесь.
– Вы шовинист! Вы её используете! – Полина чуть сбавила тон, но не градус негодования, и переключилась на учителя. – Женщина – не объект вожделения, не бездушный предмет! У нас тоже есть права!
– Полина, прежде всего, мы здесь художники, независимо от пола, – тембр у Ганемана был мягкий и успокаивающий. – А для художника любой объект рисования по сути есть предмет – будь то человек или горшок. Нам важны фактура, цвет, форма, игра света, объём, понимаете? Или вы предпочли бы натурщика-мужчину?
– Я не знаю, – смягчилась девушка, спокойный тон преподавателя её немного умиротворил. – Меня возмущает, когда с женщинами обращаются вот так – будто они куклы без характера и силы воли.
– Понимаю, у вас есть политические взгляды, я это уважаю. Но здесь принято политику оставлять за дверью и заниматься исключительно творчеством. Вы ведь пришли выразить себя в рисовании, так?
– Так. Но я не хочу рисовать обнажённую натуру. Мне претит это задание.
– Может быть, я смогу предложить вам особенное, персональное упражнение?
– Какое? – заинтересовалась Полина.
– Скажите, что вы чувствуете, глядя на эту девушку на постаменте?
– Гнев. Ярость. Злость. Несправедливость.
– Нарисуйте это. Не рисуйте девушку. Нарисуйте свои эмоции, чувства. Как хотите, как видите. Сможете?
– Пожалуй, да, – Полина нахмурилась и прикусила губу.
– В выборе средств самовыражения я вас не ограничиваю. Творите. Анисим! Покажи барышне, где у нас краски, уголь, кисти и выдай, будь добр, ей фартук. Продолжаем работать. Смена позы через восемь минут!
Тот же растрёпанный бледный студент недовольно принёс Полине плотный фартук, и через минуту она вернулась на своё место, нагруженная тюбиками и кистями.
В аудитории вновь воцарилась тишина. Лишь шелестели карандаши и мягко ступали ботинки Ореста Максимовича, который неспешно переходил от мольберта к мольберту.
* * *
Соня прекрасно понимала, что её собственные художественные способности ниже среднего, так что особенно не старалась. И всё же по истечении часа Ганеман озвучил пару одобрительных эпитетов в адрес её рисунков. В принципе, для каждого ученика у него нашлось благожелательное слово или поощрительный кивок. Преподаватель неумолимо продвигался к самой непредсказуемой ученице.
Там всё это время творилось нечто необъяснимое. Полина то хватала мелки и уголь, то махала кистью, стремительно смешивая цвета. Потом размазывала краски уже пальцами, с сосредоточенным выражением лица. Во все стороны шлёпались капли, сыпалась угольная крошка. Некогда чистый фартук и частично сама Полина были в цветных пятнах. Разобрать, какое изображение там выходит, было невозможно. Соню буквально рвало на части от любопытства.
Орест Максимович дошёл до мольберта барышни Нечаевой и остановился. Вид у преподавателя был задумчивый.
– Что ж, поздравляю, Полина. Вам удалось передать предмет беспредметно.
Заинтересованные ученики столпились вокруг. Соня, само собой, тоже заглянула.
Больше всего произведение напоминало взрыв. Полотно, поделённое вертикально напополам, слева отливало небесной лазурью, справа – непроглядной тьмой. Посередине – вспышка красного, разлетающиеся от центра брызги. Кажется, где-то угадывались глаза. Или зубы?
Картина, безусловно, производила впечатление. Было в ней что-то гипнотическое и немного пугающее. Ученики скупо обменивались мнениями, не решаясь громко и радикально высказывать критику. Желающих стать новой целью буйного нрава барышни не нашлось. Художница выглядела крайне довольной.
– Полина, за той дверью есть умывальник, можете привести себя в порядок, – предложил Ганеман. – Благодарю всех, вы молодцы, жду вас на следующем занятии.
Юноши быстро покинули класс, и Соня осталась одна, если не считать того самого студента-помощника. Анисим, кажется? Он собрал рисунки и карандаши и остановился возле картины Нечаевой. Лицо молодого человека приняло странное выражение. Соня не могла разобрать. Презрение? Зависть? Злорадство? Это продолжалось лишь пару мгновений, затем Анисим быстро вышел.
Через несколько минут, когда вернулась посвежевшая Полина, преподаватель выглянул из смежного кабинета.
– Мадмуазель Нечаева, вы не могли бы заглянуть на минутку? Можно с подругой, раз уж вы вместе.
Соня вслед за Полиной зашла в небольшой кабинет. Странно, что тут нет ни одной картины. Зато много книг и между ними в шкафу чучело выдры в сарафане. Смешно. И куча фотографий. Миловидная женщина с тёмными волосами – одна и вместе с Орестом Максимовичем.
– Это ваша жена на фото? – поинтересовалась Софья.
– Моя прекрасная Регина. К сожалению, умерла от чахотки два года назад, – Ганеман отвечал, продолжая что-то искать на полках.
– Ох, простите, мне так жаль.
– Это невосполнимая утрата. В отличие от… Слава богу, нашёл, – учитель достал книгу и протянул Полине. – Мне кажется, вас должно заинтересовать. Прислали друзья из Парижа. Уверен, французский вас не смутит. Ваш стиль крайне экзотичен, хотя и не нов. Призна́юсь, у нас в училище предпочитают академическую живопись, но лично я не чужд современных тенденций. Может быть, почерпнёте что-то любопытное для себя.
– Спасибо, вы очень любезны.
Полина взяла красочный том, на обложке которого было выведено: «L'innovation dans la peinture»*.
– На этом всё, барышни, не смею больше вас задерживать и жду на следующем занятии.
– Ну как, тебе понравилось? – спросила Соня новую подругу, когда они вышли из здания.
– Было весело, – пожала плечами та. – Академисты, ретрограды, им встряска на пользу. Держу пари, они делают всё, чтобы принимать в училище как можно меньше женщин, хотя по закону права у всех равные. Да у них в самом названии заложено мужское превосходство!
– Где? – удивилась Софья.
– Вот, смотри, – Полина указала на вывеску. – Московское училище живописи, ваяния и зодчества. МУЖВЗ!
Соня не придумала, что возразить против такого железобетонного аргумента.
– А мне показалось, что все были довольно дружелюбны. И преподаватель вроде благосклонный, книгу тебе дал.
– Да, неплохой. Но это всё равно не моё. Хотя я ещё приду, пока не наскучило. А вот Анисим нервный какой-то, заметила?
– Согласна, он странный. Тревожный.
– Тебя подвезти? Я на автомобиле, – Полина звонко хлопнула по капоту красного блестящего «Мерседеса».
– А где твой шоффер? – поразилась Софья.
– Я сама себе и шоффер, и механик.
– Спасибо, но я пешком пройдусь, мне недалеко.
– Тогда чао! Я телефонирую!
С ужасным рёвом автомобиль с подругой умчался вдаль.
– Здравствуй, Соня.
Ой. Как он так незаметно подкрался? По Митиному лицу Софья сразу догадалась, что он всё видел и всё знает. Неловко-то как.
– Привет. Будешь сердиться?
– Не буду. Уже прошло, – вздохнул Дмитрий. – Пойдём, провожу тебя домой.
– А Полина как же? Она важнее.
– За ней следят три человека. Не уверен, что этого достаточно, тут и пятидесяти, наверное, мало будет. Но у нас штат не резиновый.