Женя Гравис – Урманов дар (страница 9)
– Нету ее. Вот, смотрите! – Аленка выставила вперед правое ухо с лазоревым цветком в мочке. А потом левое – без ничего.
– Да что тут усмотришь, стемнело уже. Упала поди под лавку.
– Так ищите быстро! Меня батюшка за серьгу убьет!
И Аленка первой, задрав подол, полезла вниз, шаря руками в траве. Девчонки опустились рядом.
– Да что же это… Не видно ни зги. Хоть бы огня сюда, – Аленка причитала, щупала землю и рвала сухие былинки.
– Да нет тут ничего, – Любава поднялась, тяжело охая. – Может, ты ее раньше обронила?
– Две их было, как из дома вышла. И сюда пришла с двумя!
– Ничего мы тут в темноте не найдем, – Веська тоже поднялась, отряхивая юбки. – с утра надо смотреть, когда рассветет.
– До утра ее умыкнут уже! – в Аленкином голосе прорезалась паника. – И как мне домой возвращаться?
– А ты и вторую спрячь, – предложила Ульянка. – А потом придумаешь что-нибудь. Сама же говорила – батюшка у тебя добрый, сильно ругать не будет. А жених, глядишь, другие серьги подарит.
Даже в сумраке глаза у Аленки сверкнули очень нехорошо.
– Ишь, умная выискалась. Другие. У тебя-то поди и одной пары не наберется.
Аленка с размаха села на лавку и вдруг снова подскочила как ужаленная. Резко повернулась назад. Там ползала в траве молчаливая Райка, про которую в этой суматохе все почти забыли.
– Раиска!
– Я тут, ищу, – отозвалась она, – ничего не нашла пока.
– А ну-ка поди сюда, – сказала Аленка тоном, который не предвещал ничего хорошего.
Райка подошла, отряхивая испачканные землей руки.
– Ты мне косу плела! Ручонки-то ловкие. А ну выворачивай карман!
– Алена, да ты что? – ахнула Раиска. – Воровать грех! Так батюшка говорит.
– Вот и показывай, если не крала! Да что с тобой говорить…
Аленка залезла в Райкин лакомник и вытащила оттуда несколько мелких сухариков и позеленевшую медную монетку. Со злостью бросила на землю.
– Куда дела, отвечай! В юбки спрятала?
Райка стояла молча, и по щекам ее катились крупные, с горошину, слезы.
– Алена, окстись, – вмешалась Веська. – Ну, куда бы она спрятала? В траве где-то затерялась твоя сережка, завтра отыщем.
– А ты с ней в сговоре, да? – хищно повернулась Аленка. – Обе спелись.
– Тебе солнцем что ли голову напекло, – усмехнулась Веська и протянула свой лакомник. – На, проверь. Мне не жалко.
В кармане у Веськи нашлась лишь горсть орехов. У Милки лакомник оказался пуст, да еще и с дырой. У Ульянки обнаружились сушеные яблоки. А в Любавин Аленка залезла и сразу скривилась, вытащив обратно липкие пальцы, испачканные в меду. Вытерла об Любавин подол.
– Вот видишь, – вынесла вердикт Веська. – Никто тут не сговаривался. Охолони.
– Я еще у Райки под юбками не проверила. Она это. Больше некому.
Раиска на это заявление даже не охнула, а лишь еще больше залилась слезами. Молча, понуро, принимая неизбежное – как старая собака, которую хозяин идет топить, ибо толку от нее теперь никакого.
Паники и визга в Аленкином голосе уже не было – они уступили место какой-то расчетливой злости и решимости. Ульянка вздохнула. Если Алена в чем-то убеждена, спорить с ней – себе дороже.
Под юбками у Райки серьги тоже не нашлось.
Расходились подружки молча и угрюмо, даже не попрощавшись.
* * *
Утро выдалось серое, хмурое, маревное. Такое не в разгар лета, а поздней осенью случается. Ульянка позволила себе поваляться лишь совсем немного и, зевая, принялась за привычные дела.
Хороший оберег бабка Ханифа дала. Никаких нежданных цветов на подоконнике. Или так Ульянкины подношения работают? Осталось третье – и все. И она пока не придумала, что преподнести напоследок.
Потом. До вечера времени еще много.
Ульянка открыла дверь в хлев, привычным движением подтянула к себе низкую скамеечку, подставила ведро, уткнулась лбом в теплый коровий бок… Руки двигались сами, выполняя повседневную, размеренную работу. Звонко била молочная струя, ударяя в жестяное дно. Ульянка даже почти задремала, когда нос вдруг учуял запах – гнилой и приторный. Чуждый. Плохой.
Ульянка принюхалась, помотала головой. Нет, пахло не скотиной и не прелой соломой. Воняло тухлым. Из ведра. Она вытащила его на свет и обомлела.
Молоко в ведре было черное – как смола. И пахло от него мертвечиной. И руки, и подол тоже были забрызганы темным. Ульянка в ужасе смотрела на свои пальцы, боясь пошевелиться. «Мамочки, что же это за напасть», – успела подумать она.
Корова Малинка вдруг повернула голову и недовольно замычала. Правый глаз у нее вытек, а левый вздулся багровым шаром. С морды слезали лохмотья кожи, под которым виднелось зеленое мясо, а челюсти медленно двигались, пережевывая и выпуская на землю тягучую нитку черной слюны.
Ульянка набрала полную грудь воздуха, пронзительно завизжала…
…и опять проснулась.
Очнулась в холодном поту, дрожа под шерстяным одеялом на своей лавке. Вскинула ладони к лицу. Чистые. Даже в свете серого утра – чистые. Просто дурной сон.
Она перевела дыхание. По-прежнему слегка знобило. Никак от Емельки хворь прихватила?
Со стороны печки в ее сторону вдруг двинулась тень.
– Матушка? – прошептала Ульянка. – Я кричала, да?
Мать кивнула и подошла ближе. Ульянке спросонья показалось, что выглядит она ниже и толще обычного, а на голове у нее какая-то странная шапка. Матушка подошла совсем рядом, опустила голову вниз, так что волосы почти закрыли лицо. И стояла молча, тихо покачиваясь.
– Мне сон плохой приснился – сказала Ульянка.
Матушка снова кивнула и вдруг навалилась всем телом на одеяло, а руки потянула к Ульянкиному горлу. Руки были твердые и цепкие – что сухие ветки. А грудь сдавило так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.
– Ма… а-а-а… – Ульянка хрипела, пытаясь оторвать жесткие пальцы от своей шеи.
Без толку. Перед глазами все плыло и раздваивалось, руки-ноги онемели, а тень все душила и душила… «Вот и конец», – падая в темноту, подумала Ульянка…
…и снова проснулась.
Пробуждение на этот раз было еще кошмарнее, чем предыдущее, несмотря на ясное утро. Ульянка поняла это, приоткрыв веки. И сейчас лежала, зажмурившись и все еще ощущая железную хватку на шее.
– Ульяна! Вставай! Ты петухов не слышала что ли?
Ульянка открыла глаза, увидела нависшую над собой матушкину фигуру, заорала и слетела с лавки на пол. Завернулась в одеяло и прижалась к стене, поджав ноги.
– Ты чего орешь как оглашенная? Младших перебудила.
С печки раздался дружный рев.
– С-с-с… – мелко стуча зубами, выдохнула Ульянка. – С-сон плохой.
– А кричать-то зачем? Со всеми бывает. В церковь сходим сегодня. Вставай.
И матушка, развернувшись, пошла успокаивать младших. Ульянка проводила ее недоверчивым взглядом. Нет, эта была настоящая. Кажется. Душить точно не собиралась. И все равно Ульянка посматривала на нее с некоторой опаской.
День обещался быть хороший, солнечный. Ну, теперь-то она точно проснулась?
Суматоха привычных утренних хлопот сгладила все ночные кошмары. И все же Ульянка каждый раз невольно вздрагивала от посторонних звуков. Все казалось, что сейчас мир подернется туманной дымкой и растает, и все окружающее – знакомый двор, спящий под яблоней Рыжий, бегающие по грядкам брат с сестрой, крики петухов, звон коровьих колокольчиков, затихающий вдали – все это растворится как морок.
Успокоилась Ульянка только к завтраку. Накрыла на стол, уселась на свое место. Это, наверное, Полуночница шалит на полную луну. И помощник ее Баюн. Или вот, как бабка Ханифа сказывала – в их народе есть такая нечисть Бичура. Навроде домового – обычно добрая, но может вдруг и озлиться. И тогда душить начнет во сне. Выходит, к ней утром Бичура и приходила. Под видом матушки.
Матушка ела и на Ульянку с беспокойством поглядывала. И кормила Емельку с ложки. Тот уже выглядел лучше, но все еще был бледен. Ульянка улыбнулась, зачерпнула ячневой каши. И застыла.