Женя Гравис – Урманов дар (страница 10)
Каша в ложке была склизкая, зеленая, покрытая пуховой плесенью. А в тарелке по бледным плесневым холмам резво бегали маленькие жучки и шевелились какие-то личинки.
Ульянка бросила ложку и с отвращением отодвинула тарелку от себя:
– Нельзя это есть! Еда пропала.
Отец нахмурился:
– Не глупи, дочь. Что тебе в голову ударило? Еда как еда.
И отправил полную ложку мерзкой гнилой каши в рот. По усам у отца пробежала мелкая букашка. Он ее не заметил.
Матушка смотрела на Ульянку с укором. И совала Емельке в рот ту же плесневую дрянь. Он ел жадно и с аппетитом.
– Вы разве не видите? – чуть не плача, спросила Ульянка.
– Мы все видим, – улыбнулась младшая Варька. – Ешь, а то не вырастешь.
Ульянка зажала рот рукой и перевела взгляд на стол. Там, на ее глазах, свежий каравай покрылся мелкими черными точками и стал опадать и скукоживаться. Пучок петрушки поник, увял и оброс белым пухом. Огурцы сморщивались и растекались желтыми лужами…
Домочадцы вдруг разом уставились на Ульянку и сказали хором:
– Ешь!
Она выскочила из-за стола, уронив табурет и борясь с тошнотой и ужасом. Выбежала на крыльцо, обняла столб, чтобы не упасть.
«Сон, это снова сон, – твердила про себя Ульянка. – это все морок, ненастоящее. Проснуться, надо проснуться».
Она изо всех сил обхватила столб руками…
…и проснулась в четвертый раз.
«Боженька, миленький, чем я тебя прогневала?», – Ульянка скорчилась на лавке, завернувшись в одеяло, рыдая и страшась выпростать даже одну ногу, а тем более открыть глаза.
Что на этот раз будет? Какое мучение? За что это все?
В доме было тихо. Очень тихо. Ульянка осторожно приоткрыла один глаз. В избе никого не было. Печь холодная и пустая. И с улицы никаких голосов не доносится.
Она вышла во двор. Ни души. Ни родителей, ни младших. Ни Рыжего. Неужто снова морок? Ульянка дошла до калитки, приоткрыла. В соседних домах тоже все как вымерло. Ни разговоров, ни лая собачьего, ни птичьего кудахтанья… Лишь откуда-то издали доносится едва слышно музыка. Ульянка прислушалась. Точно играет где-то. Возле церкви и дома старосты.
Она добежала туда в миг и поначалу даже облегченно выдохнула. Вся деревня Кологреевка была тут. Никак праздник случился? Музыканты наигрывали что-то веселое, плясовое. И танцы в центре маленькой площади перед церковью тоже были. Ульянка мельком разглядела среди плясунов знакомые лица подруг и парней, увидела в толпе неподалеку и матушку с отцом и младшими. И немного озлилась даже. Почему же ее не разбудили и не позвали?
Подошла ближе послушать и посмотреть.
Плясала молодежь задорно, бодро. Аленка лихо плечами поводила, трясла широкими рукавами, вокруг нее вился, притопывая, белокурый Степка, сыен мельника. Лебедушками проплыли мимо Любава с Веськой и Милкой. Даже Данька где-то сбоку пытался коленца выделывать – неловко, но старательно. Да только радости на лицах особой не было.
Ульянка нахмурилась. К музыкантам подалась. Эти тоже были свои, местные. На всех праздниках играли. И сейчас наяривали разудалую «Эх, над речкой-реченькой…». Под такую смеяться надо и подпевать. Никто не подпевал. И присмотревшись, Ульянка поняла, почему.
Старый Златан, гусляр, перебирал струны с застывшим лицом – и с пальцев его каждый раз срывались крохотные красные капли, россыпью орошая штаны и рубаху. Он не обращал на это никакого внимания. Только в глазах застыла мука, а пальцы двигались и двигались как заведенные… Авдейка с рожком лицо имел синюшное, а губы у него потрескались, но он дул и дул, выводя знакомую мелодию, как будто не в силах был остановиться. И даже могучий Лука с деревянными ложками бил и бил ими себе по ладони, которая стала даже не красной, а багровой…
Ульянку вдруг сзади кто-то сзади приобнял за плечи и втолкнул в круг танцующих со словами: «Негоже девице в сторонке стоять. Иди-ка попляши».
И она влетела внутрь, не успев ничего сообразить. И завертелась вокруг себя, плохо понимая, что творится. Снова сон? Ну, сон же! Сколько же это может продолжаться? Сколько раз еще придется проснуться, чтобы проснуться насовсем?
Аленка оказалась вдруг совсем близко – глаза у нее были пустые и смотрели куда-то вдаль, по щекам текли слезы, а тело продолжало двигаться в танце. Руки взлетали и опускались, голова поворачивалась – как будто управлял Аленкой какой-то неведомый кукольник, дергающий за ниточки. Приезжал как-то в Большую Покровку странствующий театр, Ульянка видела. Деревянные богатыри и царевны там так и двигались.
– Алена… Очнись, – прошептала Ульянка.
Подруга не моргнула даже. Лишь одними губами прошелестела: «Пляши. А то хуже будет». Ульянка опустила голову. Босые ноги Аленки были сбиты в кровь, и ноги эти двигались, выплетая «елочку», ковырялочку с подскоком и «гармошку»…
Утрамбованная под ногами земля была вся в красных опечатках. Ульянка отпрянула:
– Я не хочу. Это все сон! Как ты не понимаешь?
За левую руку ее вдруг схватила Веська, за правую – Любава. И Ульянка лишь мельком успела удивиться, что даже во сне пальцы у Любавы липкие от меда. Но подруги уже тащили ее в хоровод – молча, невозмутимо, не улыбаясь…
Ульянка взвизгнула, рванула правую руку от липкого захвата, изо всех сил ущипнула себя за левое предплечье…
…и проснулась в пятый раз.
– Вставай! Вставай, лежебока! – младшие Варька с Емелькой прыгали вокруг и кричали чуть ли не в ухо.
Ульянка лежала молча, не в силах пошевелиться. «Это снова морок, – подумала она. – Нет тут никаких младших. И меня нет. Никого нет. Умерла я».
Мысль эта, как ни странно, не принесла за собой никакого страха и волнения. Может, оттого что все самое страшное Ульянка за последние четыре пробуждения уже пережила. И теперь, казалось, ничем ее уже не удивить. Как будто переломилось внутри что-то.
– Ты вслед за Мелькой что ли заболела? – Матушка подошла и потрогала Ульянкин лоб. – Лихорадки нет, а добудиться тебя все утро не можем.
Ульянка открыла глаза, ожидая, что знакомые лица сейчас превратятся в кривляющиеся скоморошьи рожи, или что их покроет какая-нибудь плесень или лишай, или что пол вдруг провалится, и все они рухнут куда-то в подвал…
Но матушка смотрела с тревогой. И даже брат с сестрой притихли. Ульянка всхлипнула:
– Я сейчас… встану. Сейчас. Сон дурной.
И незаметно ущипнула себя за руку. Боль куснула резко и отпустила. И все осталось по-прежнему.
Зато вдали вдруг забили церковные колокола. Матушка нахмурилась:
– Чай не праздник сегодня. Почему звон?
Отец распахнул дверь и бросил коротко:
– Собирайтесь. Староста общий сбор объявил. Случилось что-то.
* Орепей (он же “репейник”, “дубок”, “колодец”) – гребенчатый ромб, символ счастья, душевного спокойствия и равновесия. Словно репейник этот знак притягивает удачу и благополучие.
Глава 6
Глава 6
Не богатырь, а недотепа какой-то. Права матушка, ох, права.
Позорное Данькино бегство с погоста закончилось не только испачканной и порванной рубахой, но и потерянным где-то по дороге сапогом. Так что пришлось полазить по оврагам и ямам в поисках.
За утерянный отцовский сапог матушка-Бобриха его бы точно убила.
А Тулпар не помогал совсем. Только копытами бил и ржал. Ну, коням так-то и положено ржать. Но это ржание слишком уж напоминало людской смех. Весьма издевательский, к слову.
Тьфу, аж вспоминать тошно.
Может, и хорошо, что Аленка так и не явилась. Видать, не получилось украдкой из дома отлучиться. Переусловиться надо. В другую ночь, в другом месте.
Испорченные вещи Данька, скомкав, так и засунул обратно на дно сундука. Потом разберется. И лег спать, терзаясь трусостью своей. Но недолго. И не до глубины души.
Колокольный звон застиг его за починкой изгороди. Матушка тут же выскочила на крыльцо – как ждала. Прислушалась.
– Али беда какая? Эк Матвейка раззвонился.
– По злосчастию другой трезвон, матушка. Это общий сбор.
– Ну, и чего ты стоишь тогда! Собирайся давай! Все сама, все сама, дурень этакий…
Бобриха, накинув на плечи платок с маками, поспешила на другой край Кологреевки. Да так резво, что Данька едва поспевал. Умеет она все-таки волшебно перекидываться – словно Тишка-Тулпар. Как сорняки выпалывать среди репок – так спина больная и колени не держат. А как на деревенский сход явиться – так сразу резвость в ногах образуется.
Данька к этим диковинам был уже привычный, но все равно каждый раз такому чудесному превращению немного удивлялся.
На площади возле церкви собралась почти вся деревня. Матушка тут же растолкала собравшихся, протиснувшись в первый ряд, и Данька встал за ее плечом.
На лобном месте возвышался староста Всеволод Гордеич. Лицо жесткое, суровое. Лысина блестит, руки на груди сложены. Рядом Аленка. Глаза в пол, пальцы теребят кончик косы. И отец Никанор тут как тут – редкая борода едва прикрывает крест на груди, а руки на животе почти не сходятся. Рядом – Раиска, дядьки Сабира дочь. Тощая, черноволосая. И отец ее подле. Глаз темный, лютый. Он так-то Сергей Хасанович, если по-нашему. А все равно Сабиром кличут по привычке.