Женя Гравис – Посредник (страница 6)

Глава 3,

В которой мироздание дает знак

– Три девицы под окном…

Прозектор Глеб Шталь начал бодро цитировать Пушкина, но, увидев скептическое лицо Самарина, остановился.

– Ну ладно, лишку хватил, – согласился он. – Тогда пусть будут мойры.

– Кто? – непонимающе переспросил Митя.

– Мойры. Парки. Норны. Рожаницы. Ты мифологию вообще не изучал, что ли? Дева, женщина и старуха. Вот, все три.

Из-под простыней, накрывших стоящие под окном в ряд каталки, выглядывали три пары ступней – гладкие, мозолистые и сморщенные. Стены и полы прозекторской выглядели казенно-унылыми (ремонт каждый год откладывался), и даже яркое весеннее солнце, пробивавшееся через занавешенные окна, не придавало интерьеру ни теплоты, ни уюта.

– Оставим мифы. Давай по фактам. Это все за ту ночь?

– Ты просил только насильственно убитых и умерших при подозрительных обстоятельствах. Это все.

– Какие-нибудь необычные отметины есть на телах?

– А тебе какие именно нужны? Шрамы, рубцы, родимые пятна?

– Да я и сам не знаю, – растерялся Дмитрий.

– Темнишь, друг. Недоговариваешь. Если не знаешь, откуда у тебя сведения, что они могут там быть?

«Не одной ли этимологии слова “прозектор” и “прозорливость?”» – подумал Митя. О ночном разговоре в чулане он не сообщил никому. И не собирался. Это казалось правильным, поскольку было его личным делом, в которое не стоит впутывать ни коллег, ни друзей, ни тем более любимую девушку.

– Извини, Глеб, не могу сказать.

– Ну, как знаешь. – Шталь привычным жестом взъерошил светлые кудрявые волосы. – Отметины есть на всех троих. Я покажу, а ты уже сам решай, какие тебе подходят.

Глеб подошел к первой каталке.

– Девица Веткина восемнадцати лет. Infarctus cordis[3].

– В таком возрасте?

– Ее кто-то напугал до смерти. А сердечко и так слабое было. Дело у Вишневского, он ею занимается. А вот удивительное совпадение. – Шталь отвернул простыню.

Под левой грудью девицы Веткиной виднелось родимое пятно. Розовое, в виде сердца.

– Какая трагическая ирония, – заметил Митя.

– Да, судьба не лишена черного юмора. Подойдет как отметина?

– Возможно.

– Ладно, давай к следующей. – Глеб переместился правее. – Разносчица Ильиченко, тридцать пять лет. Collum vulnus[4].

– Это та, из Мясного переулка?

– Она самая. Которую муж пырнул вилкой прямо в сонную артерию. И снова занятное совпадение…

Шталь откинул простыню, обнажив рыхлое белое бедро разносчицы. Россыпь родинок на коже отчетливо складывалась в изображение трезубца.

– И правда любопытно, – заметил Митя, но особого интереса опять не проявил. – Второй знак тоже можно трактовать как предупреждение. Но я не определюсь, пока не посмотрю на третий.

– Хозяин – барин. Ну, с последней дамой ты уже знаком. Старушка Зубатова. Laesio cerebri traumatica[5]. Без лишних предисловий. – Глеб молча вытянул из-под простыни худую морщинистую руку, развернул запястьем вверх. И, судя по изменившемуся лицу сыщика, остался доволен произведенным эффектом.

– Вот она! Охотничья стойка шотландского сеттера! – удовлетворенно воскликнул Шталь.

Самарин подался вперед и буквально вцепился глазами в старухину руку.

– Почему шотландского? – не отрывая взгляда от зубатовского запястья, машинально спросил он.

– Он тоже брюнет. Ну, теперь я вижу, что угодил.

– Этого не может быть. – Дмитрий наконец посмотрел на доктора.

– Я тоже был изумлен не меньше твоего. Проверили. Знак настоящий. Такое не подделывают. И уж тем более не благообразная старушка, которой, если верить метрикам, было сто два года.

– Черт возьми, – пробормотал Митя. – Это все усложняет.

На руке старухи Зубатовой чернел знак, который Дмитрий с детства видел сотни раз – в церковных книгах и летописях, на изображениях Диоса и его учеников. Знак, который есть практически на каждом надгробии в Империи, кроме разве что захоронений восточных иноверцев.

Учителя в школе объясняли Мите, что знак этот – как бы вывернутый наизнанку восьмигранник Диоса, «ибо небытие есть антипод жизненной гармонии, заключенной в октаэдрум». По другой версии, обозначал он песочные часы – символ неумолимого течения времени, того, что каждому живому существу отмерен свой срок. По третьей – символизировал восьмую и последнюю из стихий.

Для Дмитрия же, когда он начал изучать в Университете продвинутую математику, знак этот сразу превратился в аллегорию бесконечности – символ непрерывного потока, который не имеет финальной и начальной точек, а лишь, видоизменяясь где-то на другой стороне, возвращается к прежней форме.

Бог Диос, как известно, на исходе земного бытия одарил восьмерых своих учеников дарами – по числу магических стихий. Ти́фии досталась сила Воды, Метеору – Огня, Га́йе – Земли, Си́веру – Воздуха. Аше́ра получила дар Жизни, Алдо́на – Любви, Ти́рус – Мудрости. Последний же, О́рхус, обрел дар Смерти.

Все ныне живущие маги – потомки восьми учеников. Каждый одаренный при рождении отмечен знаком своей стихии в виде магического символа на запястье.

И вот теперь Митя увидел знакомое изображение там, где совершенно не ожидал его встретить.

«Она была, скажем так, довольно близка мне», – вспомнил он сказанные тьмой слова.

Куда уж ближе.

По всему выходило, что убитая Зубатова при жизни была магессой Смерти. И знак на запястье в виде перевернутых песочных часов явственно об этом извещал.

– Совещание. Через пять минут, – Самарин коротко скомандовал сотрудникам, проходя через общую комнату в свой кабинет.

Надо было собраться с мыслями и подумать, как повести расследование дальше. Тот факт, что Дарья Васильевна Зубатова оказалась магессой Смерти, открывал дело с новой стороны. По крайней мере, интерес тьмы (да назови ее уже настоящим именем!) к этому происшествию стал очевиден – у изначальных стихий особенные отношениями с носителями их силы.

С другой стороны, это накладывало свои трудности. Знал ли убийца о даре Зубатовой? Почему она не оказала сопротивления? Не был ли сам душегуб одаренным? Вопросы, вопросы, на которые пока нет ответа.

Сотрудники между тем подтянулись и рассаживались перед столом. Рыжий и взлохмаченный Михаил Афремов пытался оттереть грязной тряпкой пальцы от въевшихся химических реагентов. Педант Лев Вишневский в безупречно отглаженном костюме смотрел на это с неодобрением. Как и на Семена Горбунова, который, развалившись в кресле, стряхивал с густых усов и мундира хлебные крошки и кошачью шерсть.

Источник шерсти и пятый сотрудник Убойного отдела – сержант Карась – совещание проигнорировал.

Митя молча оглядел подчиненных, постукивая пальцами по столешнице.

– Ты не в духе сегодня, что ли? Случилось чего? – Горбунов первым нарушил паузу.

«И правда, что это я, – спохватился Самарин. – Выглядит слишком подозрительно».

– Все в порядке, – махнул он рукой. – Интересные новости получил, пока не решил, как осмыслить.

– А ты с нами поделись.

– Поделюсь. Сначала с текущими делами разберемся.

С ними разобрались довольно быстро. По убийству разносчицы Ильиченко все было ясно – муж убитой вместе с орудием убийства с места преступления не убежал, а продолжал ночную попойку уже в одиночестве до прибытия полиции. По до смерти напуганной девице Веткиной Вишневский плотно взял в оборот соседок по квартире и, кажется, был уже близок к разгадке. Остальные дела шли в рабочем порядке, «глухарей» в Убойном отделе не было.

Оставалось лишь убийство старухи Зубатовой, новые обстоятельства которого Митя изложил сотрудникам.

– Ну ничего себе! – не сдержался Михаил. – Я ведь ее видел в прошлом году и даже не подумал, что она… такая.

– Думать, Мишка, не твоя лучшая сторона, – беззлобно заметил Горбунов. – Любопытный, однако, поворот. Слухи, знаешь ли, ходили…

– Какие? – заинтересовался Митя.

– Да всякие. Мол, живет слишком долго, не примешана ли тут магия.

– По слухам ты у нас главный, Семен. Займись по горячим следам, пока эта смерть на слуху. Что люди говорят, что думают, кого подозревают. Собирай все, даже самую дикую нелепицу. Заодно будем проверять ломбарды, старьевщиков, антикваров, трактиры, где ворье собирается. Колечко у Зубатовой было приметное, где-нибудь да выплывет.

– Да я, почитай, каждый день только слухи и собираю.