Женя Гравис – Посредник (страница 3)
Такие мысли навевали богато декорированные верхние наличники окон, напоминающие по форме кокошники. Фасад дома был выложен ромбовидным узором из кирпича трех цветов – желтого, красного и коричневого. Простенки, карнизы и колонны украшали глазурованные плитки с растительными мотивами. Казалось, особняк кокетливо выставляет напоказ привлекательные части, каждая из которых соперничает с другой за право считаться самой красивой.
Внутреннее убранство оказалось таким же колоритным, в духе боярских палат – расписные сводчатые потолки, цветастые шелковые обои, пол в разноцветных квадратах. Не дом – шкатулка, полная сокровищ, в которой нет людей. Кроме ефрейтора, который подсказал нужное направление, Митя по пути не встретил ни единой живой души.
Такой богатый особняк – и без прислуги?
Самым оживленным по иронии оказалось место упокоения. Судя по размерам и пышному декору – хозяйская спальня, где уже занимались своей работой прозектор Глеб Шталь и младший сотрудник отдела Михаил Афремов с фотоаппаратом. Всегда успевают приехать раньше. Ладно Мишка – он молодой и неуемный. А Глеб? Он вообще спит хоть иногда? Для никогда не спящего друг-патологоанатом выглядел бодрым и румяным. Даже в это хмурое утро. Даже при свете неярких ламп у места убийства.
Пожилая хозяйка лежала на высокой кровати лицом вниз – как будто, запнувшись, упала на постель. Ночная фланелевая рубашка на убитой выглядела очень целомудренно и старомодно: ворот под горло, длинные рукава с кружевными манжетами. Задравшийся подол нарушал эту благочестивую опрятность, открывая взгляду худые сморщенные ноги в синих узорах вен. Увы, у смерти нет никакого уважения ни к богатству, ни к старости. Но подол инстинктивно хотелось поправить.
– Что у нас? – поинтересовался Митя.
– Перелом предположительно височной кости, – Глеб указал на голову жертвы, где под седыми волосами расплылось на шелковых простынях большое бурое пятно. – Удар был один, но четкий и выверенный. Эпидуральная гематома из-за повреждения средней менингиальной артерии. Истекла кровью довольно быстро. Ну и возраст. Без шансов.
– Чем ударили?
– Предполагаю, что этим, – Шталь кивнул на пол у кровати, где валялась кочерга.
– Подходит. Проверим.
– Ребристая слишком, пальчики не снять, – подал голос Мишка.
– Вижу. Глеб, другие травмы есть, следы борьбы?
– Борьбы? Старушка – божий одуванчик. В таком возрасте неудачно наклонишься – и все, капут. О! Есть оторванный палец. С правой руки.
Митя присмотрелся и запоздало заметил, что средний палец лежит отдельно на бежевом ковре. Кисть правой руки убитой выглядела так, словно этот несчастный палец из нее вырезали, выламывали, выдергивали…
Сыщик за годы службы успел повидать всякого. Но при мысли о том, что тщедушную старушку пытали, ломая хрупкие суставы, утренний кофий в желудке все же шевельнулся.
– Если тебя это утешит, палец оторвали уже после смерти. Крови маловато, – меланхолично заметил прозектор.
– Интересно, зачем?
Глеб пожал плечами.
– Миша, у тебя что?
– Думаю, преступник влез через окно. – Мишка отвечал, не отрываясь от фотокамеры и щелкая затвором. – Задвижка не сломана: створка, видимо, была приоткрыта. На подоконнике следы. Первый этаж, тут невысоко. Сейчас Тефтелька приедет, по свежему следу быстро найдем, далеко не убежит.
– Неудачливый вор? Хотел по-тихому ограбить дом, а старушка подняла шум?
– А следов ограбления как раз не видно. Я проверил окна в остальных комнатах, они закрыты, признаков взлома нет. Убийца намеренно залез именно в эту спальню. Наверное, увидел, что открыто, вот и…
– Что же он тогда ничего не прихватил?
Митя осмотрелся. Действительно, в комнате царил идеальный порядок, не считая смятой кровати с мертвым телом, оторванного пальца и валяющейся кочерги. Туалетный столик уставлен флакончиками и баночками – ни одна не упала и не разбилась. На изящной подставке висят серьги. Судя по блеску – с бриллиантами. Многочисленные ящички и отделения столика задвинуты плотно, а ведь там наверняка хранятся драгоценности.
Дмитрий, обернув руку платком, выдвинул пару ящиков. Так и есть – ожерелья, браслеты, кольца аккуратными рядами лежали на бархатных подложках. Сыщик потянул за нижний край дверцу большого гардероба. Внутри, рассортированные по цветам, висели платья, стояли педантично сложенные шляпные коробки и обувь. Комод, письменное бюро, стулья и кресла с фиолетовой обивкой выглядели безупречно и явно на своих местах. Нет, дом, который грабят, в таком виде не оставляют.
– А где, кстати, прислуга? Кто обнаружил тело? Как зовут жертву, в конце концов?
Шталь хмыкнул.
– Нашла экономка, услышала шум. Она на кухне, с лакеем и горничной. Еще три божьих одуванчика. Каждому лет по сто. Пришлось всех валерьянкой отпаивать, я уже боялся, что тут не один труп, а четыре случится. Они не то что имя хозяйки, свои-то вспомнить не могли от шока.
– Может, в состоянии шока и убили старушку?
– Ага. Все трое – Паркинсон, Альцгеймер и их подруга сенильная деменция. Они настойку-то выпить не сумели, не расплескав на себя. А тут – кочерга. Но ты побеседуй, конечно. А пока помоги повернуть.
Вдвоем они перевернули легкое, будто пергаментное, тело.
И одна из загадок разрешилась сразу же.
– Я знаю, почему оторвали палец, – вздохнул Митя. – На нем было кольцо.
И добавил уже про себя:
«Бессмертная» старуха Зубатова несомненно была мертва. И на лице ее застыло выражение безмерного удивления и гнева.
Глава 2,
В которой Соне поручают серьезную работу
Направляясь на утреннее чаепитие к Загорским, сыщик понимал, что ему поневоле придется первым принести плохую весть в этот уютный дом. Убитая Дарья Васильевна Зубатова была известна в широких московских кругах, от высшего дворянства до авангардной молодежи. Казалось, ее знали все, и даже Митя успел пообщаться несколько раз в прошлом году, когда деятельная старушка пыталась влезть в расследование по делу Визионера.
Участие ее было скорее символическим, но живость и сарказм Зубатовой Мите понравились. Так что смерть эту сыщик воспринял с сожалением. Загорские же знали убитую гораздо ближе.
Как же тягостно огорчать приятных людей. М-да, служба…
– Святые небеса! Дмитрий, какие ужасные новости вы принесли с утра. – Анна Петровна Загорская понизила голос, а на лбу ее образовалась полагающаяся по случаю печального известия скорбная складочка. Небольшая. Все-таки речь не о близкой родне.
Соня Загорская прикрыла стремительно наполняющиеся слезами глаза и опустила голову. Нет, никогда у нее не будет такой выдержки, как у матери. Это она умеет делать приличествующее любой ситуации лицо, а Соня… сейчас расплачется при всех. А день так хорошо начинался.
– Ох, милая. – Мама участливо похлопала ее по руке и незаметно подсунула салфетку.
В салфетку, если честно, хотелось уткнуться лицом и от всей души разрыдаться, а потом высморкаться, но Соня сдержалась и аккуратно промокнула глаза уголком. Поплакать и потом можно. Но как же все-таки жалко Зубатову!
Митя тоже был явно расстроен, но в отличие от матери протянуть Соне руку не решился. Выждав паузу, он продолжил:
– Мне очень жаль, Анна Петровна. Но Дарья Васильевна действительно покинула нас. Увы, не по своей воле.
– Но как? Что произошло?
Соня видела, что на лице матери боролись противоречивые чувства: жажда узнать кровавые подробности из первых рук и желание соблюсти приличия и не вести за столом бесед, которые могут испортить аппетит. Ох уж этот великосветский этикет. Вечное лавирование между Сциллой и Харибдой.
Митя в очередной раз довольно изящно вывернулся между двух «скал»:
– Надеюсь, вы простите меня, Анна Петровна, я не могу разглашать всех деталей дела… Скажу лишь, что смерть мадам Зубатовой была быстрой и относительно безболезненной.
Соне показалось, что в глазах матери промелькнуло разочарование.
– Ах, ну кому же могло прийти в голову желать смерти нашей Дарье Васильевне?
– Сложно сказать. Обстоятельства пока неясны. Корысть, личная неприязнь, фатальная случайность… Любой мотив может оказаться подходящим.
– В собственном доме, какой ужас. В центре Москвы. Как можно после такого чувствовать себя в безопасности?
– Мы усилили ночные патрули…
– Ах, оставьте, Дмитрий. Это все пустая трата времени и городского бюджета. Может, решетки? Говорят, в столице стали ставить решетки на первых этажах. Но они так уродуют фасад. И что же – жить за оградой? Как в тюрьме?
Мама разбила серебряной ложкой карамельную корочку на крем-брюле и задумчиво принялась перемешивать содержимое.
– Так жаль Дарью Васильевну. Она мне нравилась. – Соня наконец справилась со слезами и тоже решила поддержать беседу.
– Мне тоже, – согласился Митя. – Очень… своеобразная была старушка. Но с чувством юмора.