Женя Декина – Плен (страница 32)

Соседка, крякнув, тяжело опустилась перед мегерой на колени и хотела делать искусственное дыхание сама, но когда она прикоснулась к телу, голова, которую он так тщательно прилаживал на место, опять завалилась на сторону. Это было так страшно, что соседка отпрянула и даже отдернула руки, будто только теперь осознав, что это не ее живая и хорошо знакомая соседка, а покойник. Мешок из кожи, набитый костями и мясом.

Впрочем, она быстро собралась с духом, выдохнула и взялась за голову:

– Иди, на грудь давить будешь. Тут вот, раз – два, и надавил! Да быстрее ты!

Ему на мгновение показалось, что соседка сейчас откачает ее, спасет, вдохнет в нее жизнь, и все раскроется, но не давить было нельзя, это выглядело бы странным.

Соседка встала на колени и принялась дышать ей в рот, пока он давил. Это выглядело как странные, прерывистые поцелуи. Красное от натуги лицо соседки, капелька пота, сползающая по виску, ее руки, придерживающие нос и подбородок. И губы. Крупные алые губы, целующие губы покойника, прижимающиеся к этому уже неживому. Похоже, что губы трупа еще не отвердели и податливо растягивались. Это было так волнующе, что он почувствовал тяжелую мутную волну возбуждения. Член предательски поднимался в штанах, и казалось, что они занимаются сексом втроем – что они с соседкой вместе пользуются трупом. Эти их губы, живые и мертвые, соприкасающиеся вразнобой с его толчками. Бретелька бюстгальтера соседки, шея. Отвернулся – платье покойницы задралось, и до трусов остались сантиметры – он увидел ее белые мягкие бедра, неприличные от целлюлитных неровностей, там, где они сходились – внутреннюю поверхность. Это было очень странно. Это же она! Его ненавистная мачеха, гадина и мегера, которую он не то чтобы не хотел никогда, он ненавидел ее так сильно, что сам только что убил не дрогнув. Но возбуждение от этой мысли только усилилось. Все поплыло, закружилось, и, чтобы не кончить прямо сейчас себе в штаны, он резко откинулся назад и перестал давить, согнулся и сделал вид, что плачет. Это было уместно.

Соседка тоже перестала целовать. И растерянно замерла. Кажется, тоже всхлипнула. Нужно было теперь утереть глаза, чтобы было похоже на то, что он правда плакал, но пока он не мог – член никак не опускался, и тонкие летние штаны его сразу же выдали бы.

Наконец, послышалась приближающаяся сирена «Скорой», и он смог сосредоточиться – выглядеть подавленным и убитым горем. Так. Не отвечать на вопросы сразу. Через пару секунд. Шататься. Может, даже всплакнуть.

Вадим ждал, что его повезут в милицию, будут расспрашивать, направляя в лицо луч от лампы, запишут все и еще раз переспросят, чтобы сравнить с показаниями соседки. Лишь бы не детектор лжи, со всем остальным он справится. Но забрали только труп, расспросили соседку, и врач из «Скорой», решивший, что Вадим ее настоящий сын, пощупал ему пульс и дал успокоительное. От спиртового раствора захотелось спать, и, войдя в дом, Вадим рухнул на постель. Перед глазами проплывали губы соседки, бедра мачехи и капающая с листьев и стеблей краска, оседающая на земле круглыми каплями.

Когда он проснулся, был уже вечер. Отца дома не было, и, как он отреагировал на труп, Вадим не знал – соседка сказала, что отец прямо с работы поехал в морг.

Вадим сидел на кухне и боялся, что все как-нибудь раскрылось и отец с порога набросится на него и побьет. Или, что хуже, посмотрит на него презрительно, как она смотрела. Но отец разулся, кивнул ему и, как обычно, походя, погладил по голове. Он был явно расстроен, но ничего, со временем забудет. И вправду забыл, а может, и нет. Теперь не узнать, он умер почти сразу же после нее.

Вернулся Вадим с работы совершенно спокойным. Осознание того, что он может убить девочку в любой момент, когда пожелает, и для этого даже делать ничего не нужно, просто перестать ее кормить и все, вернуло ему то чувство контроля, которое он чуть было не утратил, когда девочка начала вести себя не по плану.

Маску он надевать не стал, она все равно его уже узнала – незачем теперь. Откинул люк и подождал. Пусть говорит сама. Начнет кричать, захлопнет крышку, да и всё.

– Вадим, выпусти меня, пожалуйста, я очень тебя прошу, я больше не могу тут, мне холодно, я хочу есть, я…

Вадим бросил ей банан и сходил за еще одним одеялом.

– Вадим, ну ответь мне, почему я тут? Зачем меня тут держат, а? Мне очень страшно, Вадим…

– Ты тут, потому что ты мне нужна, – ответил Вадим и сбросил одеяло.

– Это ты меня украл, что ли? – изумилась девочка и немного помолчала. – Кто тебя попросил? Катя? Катя хочет забрать меня отсюда?

Вадим пожал плечами.

– Вадим, где мы? Мы в церкви?

– В какой еще церкви? Почему?

– Не знаю, чтобы я отмолила все грехи и очистилась, я думала, что…

– Нет, мы не в церкви, мы в секретном месте. Но это хорошо, что ты очистилась, это пригодится.

– Вадим, да перестань ты говорить загадками, ну пожалуйста, объясни мне все нормально, мне же страшно тут сидеть столько времени, как ты не понимаешь! – Девочка всхлипнула.

– Я сказал тебе: ты здесь потому, что ты мне нужна.

– Зачем? Что со мной сделают? Меня на органы продадут?

– Нет. Я не знаю, как продают на органы. Давай я спущу крюк, прицепи помойное ведро, я вылью.

Вадим поднялся; разговор начал его утомлять. Он спустил веревку, на всякий случай накрепко привязав ее к ручке входной двери, – девочка могла ее как-нибудь оторвать и потом повеситься ему назло.

Нина прицепила ведро.

– Вадим, я очень хочу есть. Правда, дай мне еды.

– Я же кормлю тебя.

– Это очень мало, дай мне нормальную еду, хотя бы хлеба…

Вадим сделал несколько бутербродов, уложил их в пакетик и сбросил вниз. Спустил ведро и закрыл люк. Девочка кричала снизу, чтобы он не уходил и поговорил с ней, но Вадим решил, что на сегодня хватит. Он и так слишком много сказал.

Плакать больше не хотелось. Нина поела и почему-то почувствовала внутри странную силу. Она совершенно одна, искать ее не будут, никто ее не спасет. Только Нина и Вадим. А потому нужно действовать осторожно, нужно делать все, что он говорит, и не перечить. Нужно изобразить, что она глупая и послушная, тогда, возможно, он ее пощадит. Нина больше не скучала по Катьке, не думала про маму или Анелю. Хотелось только одного: выжить и выбраться отсюда. Это все упрощало. Надо просто обхитрить Вадима, уговорить ее отпустить. Как его можно обхитрить, было неясно, потому что непонятно, зачем она ему. А если он маньяк, то мысли в его голове могли складываться совершенно причудливым, только ему известным образом. Но пока он будет думать, что Нина хорошая и послушная, у нее есть шанс. Иначе смерть. Умирать не хотелось. Не потому что Нина боялась распухнуть, как Даниэль, просто не хотелось, и всё. Нина вспомнила, что в детстве много думала о смерти и уже тогда не хотела умирать.

Они собирались ехать на дачу, и Нина, которая оделась раньше всех, вышла во двор, чтобы ждать было не так скучно. Мама и Катька в этот раз копались особенно долго – успела остыть банка с теплым супом, которую Нина держала в руках, чтобы крышка не раскрылась и не запачкала тканевую авоську, сшитую когда-то тетей Светой. Потом мама крикнула с балкона, чтобы Нина зашла. Оказалось, что тетя Света зашла к ним и попросила помочь с похоронами. Мама поставила суп в холодильник, взяла сумочку – и они поехали в загс, оформлять похоронное свидетельство. Это было очень странно, что свидетельство о смерти выдают там же, где женят. Катька с ними не поехала. Мама сказала, что ей нужно побыть с тетей Светой.

Все это было странно и непонятно, и было, с одной стороны, очень жалко, что дядя Ваня умер, и тете Свете теперь плохо, но, с другой стороны, очень интересно. Выходило, что следом умрет тетя Света, потом их дети, потом внуки – как звено в цепи, которое затягивается в пропасть. И сыновья их подвинулись к смерти, и внуки тоже – у них побольше времени, чем у сыновей, но и они растут и с каждой секундой немножко умирают.

На похоронах было неуютно. Отмечали в доме среднего сына. Все были пьяные и плакали. Только тетя Света сидела на высокой кровати и смотрела в одну точку. Когда к ней кто-нибудь подходил, она принималась рассказывать, как проснулась от того, что стало тихо, – дядя Ваня много лет медленно умирал от астмы и постоянно просыпался, кашлял, дышал со свистом и пшикал в рот ингалятор. Весь этот шум от него давно стал привычным и нормальным. И когда стало вдруг тихо, тетя Света, вместо того чтобы заснуть крепче, испугалась во сне, вскочила, но помочь мужу не успела.

Сам дядя Ваня лежал в гробу какой-то желтый и почему-то похудевший. Нина знала, что он умер, но было как-то не похоже. На ощупь он был холодный, сухой и немножко резиновый. Нина не очень расстроилась и заплакала только потому, что плакали все, и их было жалко, особенно Катьку, а не дядю Ваню.

По дороге на кладбище люди говорили о странном. О том, что место для могилы удачное – на пригорке, сухое. Как будто тело дяди Вани было как картошка, которую лучше хранить в сухом погребе, а не во влажном, где она сгниет. И только когда гроб опустили в землю и начали закапывать, Нина вдруг осознала весь ужас – это же был живой человек, он ходил, разговаривал, брал у Нины книжки почитать, сделал детей, работал, а теперь он лежит под слоем земли в маленькой коробочке, и сейчас они все сядут в дутый «пазик» и уедут. А он останется лежать тут. Один. И тело его будет храниться как картошка, а потом сгниет. И трава, цветы, которые на этом месте вырастут, они будут питаться этой полезной гнилью от него, и еще же круговорот воды в природе, а значит, все рассеется, растащится по всему этому лугу, поплывет над деревьями в облаках. И где-нибудь в Африке лев попьет капельку воды из дяди Вани, который сделал своих сыновей, которые сделали его внуков. А капельку воды из их тела потом случайно хлебнет какой-нибудь морж на Северном полюсе, их больше не будет, и они больше никогда и нигде не встретятся. Это было обидно. Не хотелось из целого большого человека превращаться в капельку, которой пописал африканский лев. Должен был быть какой-то смысл во всем этом, что-то другое, секретное, и тогда Нина жгуче хотела это узнать.